За Гранью

            Сегодня я начинаю думать о том, что, видимо, с самого детства предчувствовала свою нелепую и грубую смерть. Раньше я только представляла – думала, вот, допустим, я умру, и буду лежать, и похоронят меня, и все будут плакать. Думать о таком, представлять было крайне любопытно и интересно, но уже в детстве внутренним чутьём я понимала – говорить о таком не стоит.

            Став старше, я перестала представлять и стала задумываться: как это…я умру? Это же я! разумеется, все смертны на этой планете, да и сама планета когда-нибудь тоже, но как же это – я?.. и что?

            Будут деревья, будут реки, будут люди, будут смех и слёзы, а меня не будет? И мир не остановится, не сожмётся до точки?

            Это осознать было тяжело, и, наверное даже сейчас, глядя на своё тело, я не очень осознаю это. Хотя сейчас я умерла и наблюдаю – мир действительно живёт. Мне даже доступно взглянуть в окно, во двор-колодец, доступно слышать, хоть и сквозь морок, и да, свидетельствую – всё продолжает движение.

            Но тогда, когда была ещё жизнь, я перестала думать о том, что после меня мир не кончится и задалась другим вопросом: а какая она – смерть? Мне почему-то казалось, что она похожа на сон – ты закрываешь глаза и не просыпаешься никогда.

            Потом, правда, я узнала из книжек, что даже смерть во сне – это не гарантия безболезненности. Да, потом, уже в самом конце происходит выброс гормонов счастья, но – что там, до конца?..

            Словом, всё, что узнавалось мною, всё, что представлялось, всегда виделось мне ужасно несправедливым, нехорошим и тяглым. Рано подумав о том, о чём не следовало, я поняла, что жить стало спокойнее – все мы смертны, и неравные с рождения, неравные в жизни, мы всё равно все уходим.

            Но вот я умерла и всё, что мне осталось – это разочарование. Потому что смерть, которую я пережила, не была каким-то туннелем со светлой вспышкой (туннеля не было вовсе), не было тихим сном и даже болью это не было. Это было ничем. Самым обыденным и самым жутким ничем.

            Просто стало никак. Просто не стало цветов и запахов, и звук приглушился так, как будто уши заткнули ватой. И тела не стало. И боли, и голода, и холода.

            Я стояла над своим телом, но ничего не менялось. Серость – разная, от светлой до более тёмной, но одинаково вязкая – всё это обволокло меня как одеялом и ознаменовало ничто. Разочарование, а затем – бесчувствие.

            И я не могла даже испугаться. И заплакать тоже. Я могла только смотреть на своё бездыханное тело, и удивляться тому, что это именно я. какая непохожая! Мне всегда казалось, что и нос у меня другой, и волосы…

            Но нет! вот она – я. А встретила б на улице – прошла бы мимо, не узнала.

            Ах да! Ещё я могу слышать, плохо, приглушенно, но могу слышать живых.  Вот только мне до них дела нет. Даже обиды нет. И гнева тоже. Ничего, кроме беспросветной вязкой серости.

***

–Боже, боже, боже… – слова не могли быть спасением, но, по меньшей мере, они были иллюзией какого-то движения, какого-то пути.

–Заткнись! – огрызнулась Мари. Она единственная ещё пыталась держать лицо, хотя было видно, как она напугана. – Дай подумать!

            Хотя подумать было уже и не о чем. Всё, что могло свершиться, было свершено. И вот – небольшая домашняя вечеринка в честь дня рождения Мари, и труп.

            Она вообще-то всё совсем не так планировала. Но с самого начала всё шло не по плану! Сначала не удалось купить нужный соус – раскупили как назло. А именно в нём Мари планировала мариновать белую рыбу. Потом вдруг кончилось любимое шампанское – пришлось ехать в другой магазин, тратить время, но как иначе? Мари рассудила, что это её день рождения  и она имеет право пить то, что действительно хочет!

            Но дома сюрпризы не кончились. Оказалось, что потёк кухонный кран. Не страшно, конечно, не смертельно, но обидно. Пришлось тратить нервы и время, вызывая мастера. Но ничего – с вечера всё было в итоге готово, и Мари легла спать в ожидании завтрашнего празднества, когда…

            В самом начале выяснилось, что вместо пятерых близких друзей будут всего трое: Эва, Бруно и Денеш. Честно говоря, Мари неплохо провела бы время и с такой компанией, но почему-то стало обидно, что ещё двое никак не могли найти для неё время! И пусть они оба позвонили, передали поздравления, извинялись и обещали подарки к следующей встрече – осадочек остался. Мари даже не могла понять этого сама и даже про себя ругалась, не понимая, почему ей, взрослой и состоявшейся именно сегодня это так обидно? Бывало ведь и хуже…

            Потом, вроде бы, сгладилось. Всё пошло своим чередом, Мари уже развеселилась по-настоящему, и уже не думала ни о чём плохом, а тут Эва – взяла у мерла.

            Нет, разумеется, это не входило в план Эвы. Не было у неё записной книжки со списком дел на сегодня, где первым пунктом значилось бы записаться к стоматологу, вторым – поздравить Мари, а третьим – умереть на её дне рождении.

            Эва просто почувствовала лёгкую слабость. Слабо и смущённо улыбаясь, она отползла в ванную комнату, где умылась и немного пришла в себя, затем вернулась в комнату.

–Ты как? – Мари переживала не на шутку.

–Может такси? – предложил Бруно. –  Выглядишь бледной!

            Эва и впрямь была бледна.

–Да ладно вам! – отмахнулся Денеш. Он был известный весельчак и по жизни отличался неуместно крепким здоровьем, а потому забыл, как слабы окружающие люди, – пусть поспит немного и возвращается к нам!

–Может всё-таки такси? – Бруно ещё сомневался, но Эва заупрямилась:

–Денеш прав. Мари, ты не против?..

            Мари пожала плечами. Всё снова шло не так, как она себе представляла. Она рассчитывала быть в центре внимания, быть среди самых близких друзей, компанией, которая, надо признать, и без того редко собиралась полным составом в последние два года. Но это понятно: у всех работа, дела, Бруно даже женился – тут уже не до посиделок, но хотя бы раз можно было бы собраться нормально?

            Но Мари овладела собой. В конце концов, Эва ни в чём не виновата. Она приехала, веселилась, поздравляла. Её ли вина, что она, должно быть, слишком переоценила свои силы в вине? Пусть полежит, поспит.

            А Эва не проснулась.

            Просто не проснулась. Самым пошлым и гнусным образом. И когда Бруно забил тревогу о том, что Эвы очень уж долго нет, и пошёл к ней – всё уже было кончено. Голова её мотнулась бессильно по подушке, а лицо – изменившееся, застывшее уродливой маской, будто бы даже посиневшее осталось безучастно. И самое ужасное – глаза. Застекленелые глаза.

            Мари судорожно хваталась за стену, Денеш мрачно и холодно пошёл звонить, а Бруно сполз на пол и зашептал:

–Боже, боже, боже…

–Заткнись! Дай подумать! – огрызнулась Мари, но думать тут было не о чем. Эва явно была мертва и ничего с этим нельзя было уже сделать. И какая-то затаённая бесстыдная досада шевельнулась запоздало в груди Мари: «вот ни раньше ни позже!».

            Они ничего не сделали для её смерти. Они не травили её, не душили, не толкали в расчёте на то, что Эва упадёт и ударится головой о ножку стула или просто об пол разобьётся.

            Это было досадным недоразумением. И ничего нельзя было с этим сделать.

            Их опрашивали. Мари показалось, что это длится вечность. Но на деле – всего четверть часа на всю честную компанию. Потом Эву увезли…

–Это ужас, – прошелестел Денеш. – Я…

            Он закрыл голову руками, не договорил, да и нечего было здесь договаривать.

–Убирайтесь, – прошипела Мари, и, пошатываясь, побрела в ванную. – убирайтесь.

            Всё было испорчено и нелепо. Всё было кончено, и Мари никого не хотела видеть.

***

            А мне было их даже не жаль. Мне было никак. я тупо смотрела на их лица, на их слёзы, на их нетронутые бокалы и тарелки, на недопитый свой, на Мари, придушенно рыдающую в ванной и не чувствовала ничего.

            Неужели это и есть смерть? Неужели это и есть вся загробная жизнь? Без рая и ада, без жнецов смерти, что вроде бы должны встречать и провожать душу? Без таинственных дверей, без апостолов, что уже судят твои грехи?..

            Или я сама должна куда-то идти?

            Я попробовала. Не получилось. Вернее – в пределах комнаты, ставшей для меня последней и гостиной, где мы расположились целую жизнь назад я перемещаться могла. Но вот дальше – никак. Точно невидимый полог встал между мной и миром, оставляя мне кусочек для…

            Смерть же вечная? Значит я здесь навсегда? в этом кусочке?

            У меня не могло быть паники, но меня будто бы замутило. Я представила, как год за годом, и век за веком вишу здесь, между комнатами и ничего!

            Может окно? Я попыталась подойти к окну. Подойти получилось, получилось взглянуть и увидеть серость двора, и больше не получилось ничего. я не могла потянуть за ручку и открыть его – не было плоти, не было и шанса.

            Я попыталась взять ручку со стола. Тщетно. Она скользнула мимо. Я попыталась увидеть себя в зеркале – пусто.

            Это было глупо. Мой труп увезли – я сама наблюдала за тем, как его пакуют в пластиковый уродливый мешок механическими точными, и я попыталась последовать за ним, и не смогла. Прикованная на вечность! Ха-ха. Нет, смеха я тоже не чувствую. И ничего не чувствую.

            Остаюсь здесь. видеть кусочек жизни и оставаться мёртвой.

            Мари вернулась в комнату. Она была бледна, с её волос стекала вода. Теперь, оставшись в одиночестве (меня-то она не видела), она оглядела постель, ставшую мне ложем смерти, и отвернулась. Я прочла на её лице отвращение.

            Она уже вышла из комнаты. Конечно, её можно понять. Мы были подругами, вместе учились, некоторое время даже снимали вместе квартиру, а теперь меня нет, и я умерла в её день рождения, в её квартире. Теперь каждый год она не сможет отделаться от этого. И вскоре возненавидит меня.

            Но, Мари, милая, я не специально! С утра ещё кололо немного в груди, но я решила, что это от недосыпа. И потом – после кофе покалывание прошло. Вернулась бодрость. Затем рабочая беготня и суета, и вот – твой праздник. Мари, я отпросилась на час раньше, чтобы заехать за твоими любимыми розами! Мари, знала бы ты, сколько выложила я за такси, рассудив, что нечего мне делать в метро с подарком и букетом. Мари, для тебя мне ничего не жаль!    

            Я же не знала, Мари! Если бы знала – осталась бы дома. Но я и предположить не могла. Что живу последний день на земле. Я столько раз думала о том, как я умру, представляла – от чего и ни разу не думала, что умереть можно в один короткий миг, совершенно глупо и совершенно нелепо. Умереть и оказаться взаперти посмертия.

            Мари, я не специально.

            Я не чувствовала сострадания. Оно складывалось в моих мыслях, в словах, что я уже не произнесу (голоса у меня тоже не было), но оно не шло на сердце. Правильно – сердца у меня тоже больше нет.

            Я не чувствую. Я заперта. И вины на мне нет – она только в моём сознании. А чувство не поднимается. Чувства, видимо, дарованы для жизни, а мысли для вечности. Что ж, это многое объясняет. Объясняет, почему человек неразумен, например, почему так подвержен эмоциям. Но не объясняет одного6 в чём, например, я виновата, раз остаюсь в заточении мыслей и куска квартиры, где умерла?..

***

            Мари сама позвонила Денешу. Он не удивился – он знал, что такое смерть и знал Мари. Не упрекнув её и словом, сказал:

–Приезжай, Бруно уже у меня.

            Мари благодарно что-то даже выдавила из себя. Прогнав друзей, она даже не предполагала, как страшна тишина. Мари не боялась мёртвых – на её глазах угасла бабушка, потом отец. Но сейчас ей было невыносимо.

            Она знала – тело прекращает жизнь и ничего не остаётся. Нет никакой энергии, нет никакой души или чего-то ещё. Все процессы – физиология, а тело просто реагирует на раздражители и ситуации. Мари была скептиком. Она не верила в жизнь после смерти и в то, что после смерти от человека остаётся что-то.

            Видя Эву, она поняла – Эвы больше нет. Есть мёртвое тело. А Эвы не будет.

            Но выйдя в злосчастную комнату, Мари не справилась с ощущением безысходности и тоски, которые навалились на неё мгновенно. Мари думала о себе что она сильная, но глядя на смятую постель понимала – это не так. Больше всего Мари хотелось сбежать как можно дальше. Завтра будет день. Завтра будет солнце. Завтра она вызовет клининговую службу и выкинет к чёрту и постельный набор, и эту кровать! Завтра она разберется и будет оплакивать подругу.

Сегодня ей это не под силу. Сегодня её не покидает ощущение чужого тоскливого взгляда, и провести  в этой квартире остаток ночи и утро она не может.

            Мари собиралась решительно и быстро. Не красилась, не расчёсывалась, влезала в мятое. Ей надо было бежать, и она бежала, не глядя в зеркало, не останавливаясь и на мгновение. Бежала, стыдясь смерти Эвы и своей жизни.

***

–Да ни в чём, – ответила фигура, отделяясь от стены. Она вышла тенью – серой и объёмной, остановилась напротив меня.

            Я не испугалась, потому что уже не могла.

–Вы кто?

            Эта тень меня понимала. Эта тень меня слышала. Меня видела. И даже будь эта тень каким-нибудь врагом – видеть её было отрадно. За короткий миг из сословия живущих я перешла в сословие невидимых и пустых. Я стала памятью, которая продержится столько, сколько сможет. Она истлеет с уходом моих родителей и с круговертью жизни моих друзей. А эта тень – новый путь.

–Я – это всё и ничего, – ответила тень. – Я это шаг и заточение. Я Смерть.

             Смерть! Надо же?..  без косы, без пламени и молний, без песочных часов, без змей – просто тень. Будто бы усталая, а на деле как и всё здесь – равнодушная и никакая.

            Если бы я могла разочароваться ещё раз, я бы, наверное, это сделала. Но даже разочарование – такое ненавидимое людьми, мне боле недоступно.

–Почему я здесь? это и есть другой мир?

            Я не удивилась бы и ответу, и молчанию. Я уже не могла.

–Нет, – возразила Смерть. Голос её был глух, но я слышала его отчётливо, куда чётче, чем голос живых. Видимо это и есть посмертие.

–А где он?

–Торопишься? – голос равнодушный, бестелесный, а мне почудилась насмешка.

–Мне здесь надоело!

–Тебе ничего не сможет уже надоесть. Это людям надоедает. А тебе уже нет.

            Я примолкла. Что-то было во мне, что ещё тлело, пыталось крикнуть о том, что я заперта в этой квартире, и даже в части её, возмутиться, но…

            Но теперь меня предавали мысли. Они не давали мне слов.

–Это людское, – ответила тень. – Отходит, и скоро совсем отойдёт.

–И что дальше?

–Путь. Мы не приходим сразу к душам, не ведём их в мир за гранью, мы даём им время.

            Я не сразу поняла всю тяжесть слов. Затем уточнила:

–То есть я здесь сижу и смотрю на то, как меня пакуют в пластик, а вы ждёте?

–Разумеется.

–И зачем?

            Смерть едва слышно вздохнула:

–Чтобы ценили посмертие. Настоящее посмертие. Чтобы отмерло лишнее. Чтобы простились. Всякая тень из нас по-своему объясняет, а как по мне: чтобы не тратить нам время на сопротивление, чтобы смирились.

            Смирились! Как просто! Я могла бы ещё жить и жить, я могла бы столько всего сделать!

–Нет, – сказала Смерть. – Твой путь кончен тут.

            Кто это решил?..

–Не я, – ответила Смерть. Мне не надо было даже спрашивать, видимо, Смерть видела мои мысли. – И даже не ты. И даже не Бог.

–Тогда кто?

            Смерть пожала плечами:

–Так надо. Такой план, замысел, не знаю. Так надо. Но теперь решать тебе – ты идёшь в новый мир за мной или же остаёшься на смирение?

            Нет, не остаюсь.

            Я приблизилась к Смерти. Застыла, не зная, что делать. Смерть смотрела на меня пустотой своего облика. Она что – ждала чего-то?

            Я не успела спросить об этом, потому что в следующее мгновение мне стало больно. Словно невидимые крючья впились в меня со всех сторон и потянули в разные стороны.

–Мы просто не успеваем приходить за всеми сразу! – усмехнулись справа.

–Мы просто не можем работать с буйством жизни! – извинились слева.

            Оба голоса эти были невидимые, совершенно невидимые в пустоте и боли, заполнившей весь серый мир алым цветом.

            А затем я упала. Совершенно осмысленно и чувствуя плоть.

–В посмертии, за Гранью перехода в наш мир, душа меняется. Теперь здесь в тебе есть то, что ты называешь жизнью на манер людей. Ты чувствуешь, ты испытываешь боль и страх, ты работаешь, ты живёшь, ты приносишь пользу…– тёплые (ох, как отвыкла я от тепла!) руки подняли меня и помогли распрямиться. И я увидела, наконец, краски, и ощутила шум и запахи.

            Передо мной стояла всё та же Смерть, только теперь вместо объёмной тени она была облачена в чёрный плащ и имела лицо – неправдоподобно белое, с провалами глаз, тонкими как будто бы окровавленными губами, но лицо!

–Умереть мало, – вздохнула Смерть, – ты попробуй в посмертии провести вечность!

            И не успела я ничего сказать, как она исчезла. А мне осталась очередь из старых и молодых, мужчин и женщин, детей и стариков, по-разному одетых, по-разному встревоженных. Осталось стоять вместе с ними на обрыве, откуда шло всего три дороги.

            Три дороги и каждая – длиною в вечность? Небогатый выбор для загробного мира! А если ошибка? И потом – как выбрать? И что ждет на каждой дороге? А можно поменять? Переиграть?

            Вернулось любопытство, но легче не стало. Мне проще было бы броситься в любую сторону там, сидя взаперти клочка квартиры, чем решать сейчас здесь, когда крепли и рождались чувства, когда вернулись и боль, и страх.

            А если просить помощи? А как? А я имею на то право? А как начать? А они меня поймут?..

             Я мучительно хотела стать живой, но ничего не могла изменить. А очередь редела. Стоявшие передо мной, не глядя ни на кого подходили и прыгали с обрыва – одни взлетали, другие падали вниз, третьи неслись куда-то вбок.

            А может – эта штука сама решает?..

            Но в любом случае – что меня ждёт? Как страшно.

            И как легко было быть живой. И как хотелось назад!

            Пошёл мой черёд. Я дрожала, и всё внутри меня тряслось от страха, в том месте, где был желудок, образовался будто бы узел. Я не знала что делать,  и закрыла глаза, рассчитывая, что судьба решит за меня лучше.

            Я много раз представляла как я умру и как будут меня хоронить, пыталась понять, что чувствуют люди, умирая, но ни разу не подумала по-настоящему, что с людьми происходит после смерти. Я не успела поверить в рай или ад, не успела поверить в вечный покой и в пугающее ничто, а теперь надо было сделать единственный шаг и поверить во всё это сразу и ни во что одновременно.

            Я шагнула. На короткий миг словно бы оборвалось сердце, но давно мёртвое – оно не причинило мне и тоски, и не укорило. А странный воздух уже тянул и тащил меня куда-то вверх, подбрасывал, будто бы не мог сопротивляться, и, шагнув, я поднималась, не зная, куда и зачем.

            Затем всё стихло, и я почувствовала, как на всю мою жалкую сущность наваливается глубокий сон.

(Рассказ принадлежит к вселенной рассказов о трёх царствах: Небесном, Подземном и Людском. На сегодня готов один сборник «Их обугленные крылья – 1», в процессе второй)

 

 

 

 

Оценки читателей:
Рейтинг 0 (Голосов: 0)
 

09:00
102
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!