Сапожник дядя Зина

Сапожник дядя Зина

   У нижних ворот Мытного рынка, что был в самом центре города, до Кремля рукой подать, испокон веков стояла небольшая, чуть больше домашнего холодильника, бу­дочка по ремонту обуви, вечно пахнувшая удивительными запахами клея, кожи и крепкого табака.

   И в этой самой будочке, сколько я себя помню, сидел, вечно согнувшийся над оче­редным ботинком, сапожник дядя Зина. Мастером он был от Бога. Половина жите­лей города ходила в пошитой или отремон­тированной им обуви. И даже говорят, что весной 1945 года он самолично пошил и послал в подарок маршалу Жукову сапоги, и маршал в этих самых дяди-Зининых сапо­гах принимал парад Победы в Москве на Красной площади.

   Дядя Зина в молодости был кудрявым брюнетом, ходил в жилетке, шикарных ла­ковых из тончайшей кожи полусапожках и слегка приспущенных на них шароварных брюках.

   С годами дядя Зина поседел, полысел, сапоги его потускнели. Но глаза! Его глаза оставались все такими же неизменно жи­выми, как и в молодости.

 

   Долгие годы дядя Зина сидел и стучал своим уникальным молоточком в своей буд­ке, никому не мешая, чинил обувь, слу­шая то, что говорят люди вокруг.

   Но в пылу демократических реформ шустрые молодые архитекторы города по­пытались убрать будку, как анахронизм про­шлого времени, а вместе с ней и дядю Зину.

   По слухам, вмешался наш кудрявый гу­бернатор, приходившийся ему родственни­ком по маме, и дядю Зину вместе с его сапожной будкой оставили в покое. Прав­да, после этого будку почему-то перекраси­ли в синий цвет и даже немного подновили внутри.

   Сам я жил в двух шагах от рынка в ста­ром деревянном домике у Черного пруда и каждую свободную минуту бегал на рынок к дяде Зине, который всегда, независимо от моего возраста, охотно вел со мной бесе­ды, как с равным, причем самым серьез­ным и доверительным образом.

   Я любил дядю Зину и люблю до сих пор.

   Я помню всех его жен, но многоженцем дядя Зина никогда не был. Просто жены его, за исключением первой, быстро умирали. И поэтому знакомился я с ними постепенно, по мере их вхождения в семью дяди Зины.

   Кстати, не все его жены были еврейка­ми. В его сильных руках побывали и рус­ская красавица, и мордовка, и татарка. В общем, почти все представительницы на­шего многонационального края.

Злые языки поговаривали, что дядю Зину один раз после смерти  очередной его жены арестовали и держали несколько ме­сяцев в тюрьме по подозрению, но потом, опять же по слухам, после вмешательства самого Кагановича* отпустили.

   Но несмотря на эти частые трагедии, у дяди Зины от всех его жен осталась целая куча детей, которые никогда не оставляли его одного в его будочке.

   И если в пятилетнем возрасте я торчал у него в сапожной будке просто из-за того, что он давал мне послюнявить сапожные гвоздики перед тем как забить их в ботинок, то впоследствии я пропадал там из-за его дочерей, больше похожих на сказочных принцесс, чем на земных созданий.

   Всех своих дочерей дядя Зина называл «цветочками жизни». И я полностью был с ним согласен. Невероятное смешение кро­вей выдавало таких красавиц, что мы, маль­чишки, только зубами скрипели от сильно­го желания завладеть их вниманием и расположением.

   - Цветочки вы мои, цветочки. Только рвать вас будут другие, — приговаривал дядя Зина, гладя красивые головки своих дочерей.

   - Как это рвать? — спрашивал я, с ужасом представляя, как у Сары, черно­глазой красавицы, кто-то отрывает голову или что-то еще.

   - Подрастешь, узнаешь, — говорил мне дядя Зина.

   Как всегда, дядя Зина был прав.

   Подрос. Узнал.

 

   В юности своей Я влюблялся поочередно во всех дочек дяди Зины. JJ меня всегда поражало, что у них у всех глаза были раз­ного цвета: у Розы — карие; у Сары — чер­ные; у Сони — голубые; у Маши — серые; у Риты — зеленые; у Доры — синие, Я, смущаясь, все же задал вопрос, мучавший меня все время, почему у его дочерей такое разноцветье глаз.

   - Это чтобы жить веселее было. Это как радуга. Тебе же весело, когда над тобой сияет радуга? — на полном серьезе спрашивал дядя Зина.

   И правда, когда встречаешь такой раз­ноцвет, жить становится веселей.

   - Так что веселись, дружок. И на, забей гвоздик.

   И я, важный от этой миссии и с чувством большой ответственности забивал кривым сапожным молотком гвоздик в каблук дам­ской туфельки.

   До чего приятно пахнут дамские туфель­ки!

 

   Часто дядя Зина, засыпав в обрывок га­зеты щепотку табака либо махорки (это за­висело от материального положения дяди Зины на тот момент), сворачивал «козью ножку», глубоко затягивался и, кашляя, говорил полушепотом:

   - Эх, старость не радость.

   - А что такое старость? — спрашивал я, сгорая от желания скорее познать огром­ный мир, окружавший меня.

   - Старость, мой друг, это когда ты хо­чешь, а уже не можешь, — прищурившись отвечал мне дядя Зина, забивая очередной гвоздик в очередной профессорский ботинок.

   - Хм, — прикидывал я. —Я тоже мно­го чего хочу, но не могу. Значит, я старик.

   - Нет, ты «еще» не можешь. А при ста­рости «уже» не можешь.

   «Еще», «уже», Для меня все эти рас­суждения казались странными, но весьма интересными.

   Видя, как я заинтересованно обдумывал сказанное, дядя Зина добавлял:

   - Старость — вещь не совсем хорошая, мой друг. Но если ты, в твоем далеком бу­дущем, поймешь, что счастливая старость бывает только тогда, когда ты не мешаешь жить молодым, то эта старость из плохого момента жизни превращается в прекрас­ные дни покоя и умиротворения.

   Это он говорил мне еще тогда, очень дав­но. А ведь в то время дядя Зина был еще не очень старым. Хотя мне он всегда казался глубоким стариком.

 

   Я часто доверял своему старшему другу даже свои юные, мальчишеские сердечные тайны: жаловался, что соседка по парте — красавица Ленка Комиссарова — предпо­читает не меня, отличника, а рыжего дво­ечника Вовку Малышева и на переменах позволяет бить себя только ему, на что дядя Зина говорил, смоля шелковую нитку кус­ком гудрона;

   - Женщины, мой друг, самые эгоис­тичные и непонятные существа на нашей планете.

   И после того, как я с ним соглашался, он, работая, дальше развивал свою мысль:

   - А самые эгоистичные из женских эгоисток — это матери.

   Мне тогда сильно не понравился такой поворот в нашей беседе, так как я безумно любил свою мать, и любые слова в ее адрес не в форме восхищения звучали для меня как ругательство и личное оскорбление.

   Я выпускал из рук хромовую накладку и с металлом в голосе спрашивал:

   - Как это?

   - Не сердись, — доброжелательно гла­дил меня по голове сапожник. — У меня ведь тоже есть мать, ну, по крайней мере, была, которую я тоже, как и ты, очень лю­бил и люблю, хотя ее уже нет со мной ря­дом... — приговаривал он. — Но когда я говорю, что матери — это самые эгоистич­ные женщины, то имею в виду то, что мать за своего ребенка перегрызет горло любо­му. Сначала для нее существует ее ребе­нок, а уж затем все остальное в этом мире. Эгоизм матери — это высшее проявление любви и в то же время это тот третий ин­стинкт, который природа не заложила в нас с тобой, в мужчин.

   Я, мало понимая из того, что он гово­рил, все же усвоил, что о моей маме ничего плохого сказано не было. И хотя я был нео­бычайно польщен, что меня называли муж­чиной, любопытство брало верх, и я опять спрашивал:

   - А что такое третий инстинкт?   

   - У каждого человека от рождения два инстинкта: один — самосохранение, второй - продолжение рода. А у женщин есть еще и третий — инстинкт материнства, полнос­тью отсутствующий у другой половины человечества — мужской.

   - Жалко, что этот инстинкт есть только у девчонок, — огорчался я.

   - Почему? — удивленно спрашивал меня дядя Зина.

   - Обидно. У них, девчонок, три инстин­кта, а у нас, мальчишек, только два. Один лишний инстинкт никому бы не помешал!

   - Не переживай: в твоей жизни еще много чего не будет, чего хотелось бы иметь.

    И он был прав. Как много всего мне хо­телось в жизни. И как мало я получал из того, что желал. А не получив, пережи­вал. Но проходило время, и желания эти виделись мне пустыми и никчемными. И даже порой глупыми.     

  

   Когда я, в очередной раз влетев в сапож­ную будку со слезами на глазах, стал жаловаться на предательство друга Генки Пав­лова из пятого «Б», который зажилил пятнадцать копеек от подпольного распрос­транения среди одноклассников фотографий самого популярного киногероя — Фантомаса, — дядя Зина, прикуривая от затухаю­щей самокрутки следующую, сказал:

   - Там, где начинаются деньги, закан­чивается дружба- Если ты хочешь иметь друга на всю жизнь, не имей с ним никогда никаких денежных отношений. И вообще, в дружбе деньги — это первый шаг к нена­висти.

   И с годами стало ясно, как был прав дядя Зина в вопросе соотношения дружбы и де­нег, точнее их полной несовместимости.

   Помню, однажды я услышал разговор дяди Зины с его приятелем дядей Яшей, известным в городе мастером по пошиву фуражек. (Все грузины с рынка шили себе «аэродромы» только у него. Говорили, что он сшил фуражку даже самому Иосифу Сталину.) Они о чем-то спорили между со­бой на незнакомом мне языке, но несколь­ко раз чисто по-русски произносили слово «Родина». И когда дядя Яша выполз из ма­ленькой сапожной будки, я, заняв его мес­то напротив дяди Зины, спросил:

   - А что такое Родина?

   Дядя Зина остановил свою работу, поло­жил молоточек, закурил.

   - Родина, мой друг, — это то место, где ты себя чувствуешь так, как чувствует себя ребенок у груди своей матери.

   - Фу, — фыркнул я.

   Мне было тринадцать, и для меня в то время считалось запретным и стыдным все, что было связано с женскими частями тела. Я был еще очень мал. Хотя с годами понял, как точно дядя Зина определил такое трудно выразимое понятие «Родина».

   Да, Родина — именно то место на нашей грешной планете, где ты себя чувствуешь так же уютно, спокойно, счастливо и радостно, как чувствует себя младенец у мягкой, теплой материнской груди.

 

   Вообще, и в детстве, и в юности я часто плакал. И лучше всего мне плакалось  будочке дяди Зины. Он никогда не останавливал мои рыдания.

   - Слезы — это капли неба. Как дождь омывают землю, так и слезы очищают душу человека. Поэтому плачь, не стесняйся. И даже когда станешь взрослым, — учил меня дядя Зина, — в трудную минуту, если тебе будет очень тяжело, иди на могилы свои}| предков, там крепко поплачь, и тебе сразу же станет легче.

   Не скрою, я до сих пор следую совету дяди Зины, в трудные минуты иду на могилы моих предков.     ..

   И помогает.

   Правда, плачу все реже и реже. Больше просто молчу.

 

   Но самым Важным в жизни дяди Зины был его обед. Это надо было видеть, как он ел форшмак.

   А ел он его маленькой серебряной ло­жечкой из глубокой синей тарелочки и при каждом глотке в знак высочайшего удовольствия закрывал глаза.

   - Форшмак, мой юный друг, — это великая вещь. И здесь самое главное не селедка, как многие думают, а количество уксуса. Переложишь — будет несъедобно. Не доложишь — будет не вкусно. Во всем надо знать норму, соблюдать форму.

   Ел он не спеша, наслаждаясь едой и са­мим процессом принятия пищи.

   - Вся сила у человека через его еду. И к еде надо относиться с любовью.

   Мне очень нравилось смотреть, как дядя Зина ест, но еще больше — наблюдать, как он пьет чай с «Наполеоном» тети Эли. Не скрою, что в этих случаях и мне перепадал вкусно-сладкий кусочек торта и, как правило, приличных размеров.

   И вообще, от наших совместных трапез у меня на всю жизнь осталась любовь к чесноку, сильно приправленной специями пище, к безумно сладким пирожным и креп­кому до черноты чаю.

   Часто у самого входа на рынок — не па­радного, а нижнего - сидели плохо оде­тые, грязные, голодные и дурно пахнущие нищие. Мне они совсем не нравились, и я не понимал, почему дядя Зина бесплатно менял их дырявые башмаки на другие, ка­питально им отремонтированные. «Почему дядя Зина их не гонит? Почему дает им башмаки?» — переживал я.

   Об этом как-то после долгих сомнений и стеснений я и спросил дядю Зину.

   - Нищих надо любить, мой мальчик, — ответил он мне.

   - Почему? -  удивился я.

   - Это люди, потерявшие себя. Они сла­бые, а слабых надо жалеть. Хотя человек рождается сильным. Слабым его делаем мы. Господь при рождении дает всем равные блага и возможности окружающего мира, но сильные в процессе жизни отбирают у слабых то, что по праву рождения должно принадлежать слабым. Поэтому, пока есть сильные и слабые, будут и нищие.

   - А я слабый или сильный?

   - Ты? — посмотрел на меня дядя Зина. - У тебя все еще впереди. Каждый чело­век в своей жизни стоит перед выбором: или остаться сильным — отобрать, или стать слабым — отдать. Когда-нибудь будешь вы­бирать и ты. И если тебе повезет, ты ста­нешь сильным. Это, с одной стороны, не плохо, но не забывай и о них, слабых, у которых ты невольно, но все же что-то ото­брал.

   И дядя Зина, как всегда, оказался прав. И я в своей жизни однажды стоял перед выбором сломаться или выстоять. И мог сломаться, но выстоял.

   С тех пор я всегда подаю нищим.

 

   Но, вообще-то, дядя Зина и сам жил бед­но. Всю свою жизнь я его видел в одной и той же темной в полоску жилетке, черной фетровой шляпе и в одних и тех же сапогах. И бедность его была не оттого, что он обла­дал большим семейством, а от его необычай­ной щедрости. Нет, он не был расточитель­ным. Он был добрым, И говорил он так:

   - Все, что ты отдал от чистого сердца и ради добра, всегда возвращается к тебе че­рез здоровье, хорошее настроение, мир и покой в семье, светлое солнце и радость жизни. Скупой и жадный человек несчаст­лив. У него плохое здоровье, в семье его всегда ночует горе, а солнце бывает редко в его жизни.

   На это я ему возражал:

   - Как же так, ведь солнце для всех одно.

   - Одно-то оно одно, да светит для всех по-разному, — отвечал мне мой невольный учитель.

   Я долго ломал голову, как это солнце может светить для меня и для моего соседа по дому по-разному. А пригляделся — и точно, на его окно света падает меньше. Правда, это, наверное, происходило из-за березы, широко раскинувшейся под его окном. А может, и не из-за этого, а оттого, что он был злым, жадным, вечно пьяным и угрюмым человеком.

 

   Какому пацану в детстве не хотелось иметь собаку?

   Но мои родители были категорически против. Мама говорила, что от собаки толь­ко грязь, а у нас недавно родился братик. Папа спрашивал, кто будет вставать по ут­рам и выгуливать пса, и на мои заявления, что это делать буду я, он скептически отве­чал, что вряд ли, но даже если это и будет, то недолго.

   Дядя Зина на все мои стенания по поводу огромного желания иметь кутенка, играть с ним, ловить шпионов, как пограничники в недавно прошедшем фильме «Государствен­ная граница», попыхивая цигаркой, говорил:

   - Щенок — это хорошо. Но, как ты ду­маешь, откуда берутся на улицах бездом­ные, тощие, больные, голодные собаки?

   Этот вопрос заставал меня врасплох. Я ничего не мог ответить. Я об этом как-то не задумывался.

   - Да-да, мой друг. Пока щенки малень­кие, с ними весело и забавно, но потом они вырастают в больших и не всегда послуш­ных псов. И с этими выросшими щенками уже не так весело и забавно. Да и сами дети, которые играли со щенками, тоже вырастают, у них появляются другие увле­чения и другие забавы, ним уже не до со­бак. В результате животные оказываются на улице. Вот откуда, мой друг, появляют­ся бездомные, грязные в тощие псы.

   Меня эти необоснованные намеки оби­жали, и я, вытирая выступавшие слезы, клялся, что если у меня будет щенок, то я его буду любить всю свою жизнь.

   Дядя Зина смотрел на мои слезы и гово­рил, поглаживая по голове:

   - Друг мой, собаки живут примерно десять лет, а люди в несколько раз больше, так что всю жизнь ты все равно не смо­жешь любить одного щенка.

   Для меня и это было открытием.

   Но я безоговорочно верил дяде Зине, и его слова сильно охладит мой пыл.

   И все же в глубине души я думал, что дядя Зина просто не любит собак. У него их никогда не было.

   Будто прочитав мои мысли, дядя Зина спросил меня:

   - Ты думаешь, мой мальчик, что я не люблю собак? Ошибаешься. Просто я счи­таю, что если ты кого-то приручил, то ты и ответственен за него. Ты должен отвечать за то, чтобы твоя собака была сыта, здорова и, конечно, не бездомна. Иначе ты — про­сто маленький негодяй. Хотя негодяи не могут быть ни маленькими, ни большими. Негодяй — он в любом возрасте негодяй. А теперь подумай, сможешь ли ты быть пол­ностью ответственным за это маленькое беспомощное существо на всю его, пусть и короткую, жизнь.

   После этих слов я не только осмыслил понятие «ответственность», но и перенес ответственность на все, что происходило в моей жизни.

 

   Около рынка, чуть выше по улице, на­ходился странный магазин с мрачным на­званием «Ритуальные услуги». По бокам его входа висели черные траурные вывес­ки: справа — «Гробы», слева — «Венки».

   И я страшно боялся этого магазина, как символа смерти, и даже плакал ночью под одеялом оттого, что мне однажды придется умереть. И как-то с щемящим от такой несправедливости сердцем и со слезами на глазах я поведал дяде Зине о своих пере­живаниях.

   Невозмутимый дядя Зина ответил мне:

   - Кто тебе сказал, что люди умирают?

   - ???

   - Нет, малыш, люди не умирают, они просто переходят из одного мира в другой. Так что живи и спи спокойно. Ты будешь существовать вечно, как, впрочем, и я.

   Эти слова человека, которому я верил безоговорочно, дали мне возможность про­жить свои детство и юность жизнерадостно и с большим оптимизмом.

 

   Жизнь моя с годами сильно изменилась, но я по-прежнему, возвращаясь из зарубеж­ных командировок, всегда спешил на беседу к дяде Зине с обязательной пачкой табака.

   Как-то, прилетев из Вьетнама, я пове­дал ему, каковы сайгонские девушки.

   - Они такие махонькие, что даже жал­ко их становится. Я заказывал их себе в номер сразу по десять «штук». Они все уби­рались в джакузи вместе со мной, и я напо­минал облепленную мухами каплю меда на подоконнике.

   От такого сравнения дядя Зина долго смеялся и, кашляя от вьетнамского бамбу­кового табака, спрашивал:

   - И что они?

   - В смысле «что»? — как бы не пони­мая, о чем он меня спрашивает, отвечал я ему вопросом на вопрос.

   - Ну как они там, в твоей джакузе?

   - Не знаю, я уснул, — сказал я и хитро посмотрел на дядю Зину.

И мы оба рассмеялись, прекрасно пони­мая, что уснуть в обществе даже одной кра­савицы невозможно, не говоря уже о деся­ти.

 

   Как-то раз холодной осенью, 7 ноября, в День согласия и примирения, греясь в теп­лой, уютной будочке дяди Зины, я слушал его рассказы о нашем земляке, известном революционере, приложившем не мало сил к возникновению этого праздника еще тог­да, в октябре семнадцатого года.

   - И откуда только берутся революцио­неры? — вырвалось у меня.

   - Ищи изгоев — найдешь революцио­неров.

   «Коротко и ясно, — думал я после. — И как точно».

   А однажды, в продолжение этой темы, я не выдержал и спросил:

   - Дядя Зина, а почему все же не любят евреев?

   - Видишь ли, еврейская кровь в крови других наций — это как добрый навоз, по­лезное удобрение для богатого урожая. Но когда такого удобрения слишком много и уже не видно, где же сама почва, а где на­воз, то это уже не удобрение, это уже нечто другое, дурно пахнущее. А когда это «дру­гое» не дает дышать, кто же его будет лю­бить?

   Тема эта была очень деликатная.

   Поэтому ни я, ни дядя Зина, один раз затронув, никогда ее дальше не развивали.

 

   Особенно мне запомнился наш последний разговор.

   Хотя никто из нас не знал, что он будет последним.

   Я тогда спросил дядю Зину:

   - Ответь, вот мы знаем друг друга, ка­жется, больше тридцати лет, и, сколько я себя помню, ты ни разу не пожаловался на свою жизнь, на невзгоды вокруг тебя, по­чему?

   -  А что мне жаловаться? У меня все хорошо.

   Я удивился.

   - Что, в твоей жизни не было ни горя, ни боли?

   Дядя Зина, видимо задетый моим воп­росом, отложил в сторону ботинок и моло­ток, посмотрел на меня и ответил:

   - Видишь ли, мой мальчик, я считаю, что мир, в котором я родился, совершенен, раз я в нем прожил столько лет. А поняв это, живу в нем спокойно, принимая та­ким, каков он есть: и с хорошими, и с пло­хими сторонами. Без горя нет счастья, а без счастья нет горя. Если поймешь это, тогда и ты будешь жить в покое и согласии с этим миром, так же счастливо, как и я. Наш земной мир самый прекрасный, са­мый совершенный, и жить в нем — одно удовольствие.

   Это были последние слова, услышанные мной от дяди Зины.

 

   Я часто думал, откуда у этого человека, всю жизнь просидевшего в сапожной будке ради заработка для своей большой семьи, столько мудрости и житейского опыта? Сам он об этом молчал, а спросить его я не ус­пел.

   Умер он, когда я был в очередной ко­мандировке за границей.

   Традиционно я вез ему пачку табака и был поражен, когда на месте сапожной буд­ки увидел в асфальте рваный прямоуголь­ник.

   Первое, что пришло мне в голову: «Ка­кая же она была маленькая, эта будка са­пожника».

   Второе: «Значит, дядя Зина умер, раз снесли его будку».

   Я побывал на его могиле, где был уста­новлен памятник со звездой Давида.

   На нем был портрет дяди Зины, его фа­милия, имя, отчество, даты рождения и смерти. Еще ниже на памятнике осталось место, куда так и просилась еще одна над­пись.

   Я присел на корточки и аккуратно подписал авторучкой: «Здесь лежит сапожник дядя Зина, который искренне любил наш удивительный мир, а я любил его, самого прекрасного и мудрого человека на этой пла­нете».

 

Оценки читателей:
Рейтинг 0 (Голосов: 0)

Вниманию авторов

В связи с тем, что на территории Российской Федерации НЕТ военного положения, и Российская Федерация НЕ находится в состоянии войны ни с одной страной мира, любые произведения в которых используется слово "война" применительно к сегодняшнему времени и относительно современной армии Российской Федерации, будут удаляться, так как они нарушают Федеральный закон № 32-ФЗ 2022 года.
Напоминаем также авторам что статью 
354. УК Российской Федерации (Публичные призывы к развязыванию агрессивной войны).
И статью 
 174. УК Российской Федерации (Разжигание социальной, национальной, родовой, расовой, сословной или религиозной розни).
Никто не отменял, и произведения нарушающие эти статьи УК РФ также будут удаляться.

 

11:34
120
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!