Александра

Александра

Глава I

       В начальных классах школы Сергей сильно комплексовал из-за своей фамилии, хотя она, в принципе, звучала довольно благозвучно. Конечно, не Орлов или, там, Князев, но все равно, согласитесь, что Пожидаев - вполне себе нормально звучит. Но его детские комплексы на этом не закончились – ему еще не нравилось собственное имя. И тут тоже вроде ничего себе имя, уж точно не хуже, чем, к примеру, Павел.

      Но если с фамилией он только комплексовал, то с именем все обстояло немного иначе. Сергей все сокрушался о том, что его не назвали, как первоначально хотели, – Станиславом. И еще он часто мечтал, что зовут его не Сергей, а Александр. Уж очень классное было это имя. Ведь как было бы здорово, когда соседский парень, подойдя к забору дома, крикнул:

       - Саня! Саня! Выходи гулять!

       Или учительница, отчитывая его за невыполнение домашнего задания, сказала бы на весь класс:

       - Саша, почему ты опять не сделал уроки?

 Каков эффект от этого прозвучавшего «Саша», а? Однозначно, это не какой-нибудь «Сережа», и даже не «Станислав». Это серьезное имя, с ним не страшно и в новую компанию шпаны залезть:

       - Привет. А это кто с тобой?

       - Привет. Да это Саня Зареченский, – и сразу тебе респект и уважуха. (Станица Южанская делилась на территории, и, в соответствии проживания в них, все пацаны делились на Центральных, Вокзальных, Кладбищенских и Зареченских)

       Так думал Сергей Пожидаев, с грустным лицом сидя за партой и вырисовывая на ней очередную рожицу. Почему ему нравилось это имя, он не знал, хотя и часто размышлял об этом. Просто по душе, да и все. Мало ли от чего человека таращит. Вот, например, Толик на задней парте бахает очередной самолетик, чтоб запустить его прямо на уроке, а потом быть удаленным за это дело из класса. И что? Надо обязательно подойти к нему и спросить:

       - Что ты, Толян, самолетики лепишь? Почему не ведешь огонь из трубочки по девчонкам? – Ведь никто ж его об этом не спросит. Ну, хочет человек стряпать самолетики, и че? Нравятся они ему. Так и мне, зачем терзать себя этим вопросом? Просто нравиться имя Александр, да и все.

       Прошли годы, а с ними и комплексы у Сереги, связанные с именем и фамилией. Теперь его уже невозможно было обидеть, как-то неправильно произнося «Пожидаев». Да и к имени он своему привык, и уже не сокрушался, что его не назвали Станислав, и уж более не мечтал быть Александром. Но почему-то любовь к этому имени не прошла. Оно по-прежнему нравилось ему в любой вариации: Саша, Саня, Александр, Санек…

       Еще прошли годы, и уж седина покрыла его голову, но детская влюблённость в это имя осталась. И вот однажды Сергей, листая фотографии в своем телефоне, наткнулся на одно фото, которое совершенно неожиданно для него открыло многолетнюю тайну: «Почему ему так нравится это имя?» Вернее, не совсем тайну, потому как с тех далеких размышлений по этому поводу в детстве, он, в общем-то, об этом и не думал, просто принял как должное.

       Это была фотография могилы его мамы, которую он сделал через год после ее смерти. На гранитном памятнике под ее фото было написано: «Пожидаева Александра Михайловна, 01.01.1942 – 22.03.2016».

       «Вот это да, – удивился сам себе Сергей, – а ведь мне никогда в голову не приходило, что мою маму зовут Александра. Нет, конечно, я знал, что ее так зовут, но почему-то никогда не сопоставлял то имя Александр, о котором я мечтал в детстве, с именем моей матери. Как странно. Может потому, что все вокруг ее звали Шура, или Александра Михайловна, или просто Михайловна, и очень редко Санька или Саша. А может потому, что я в детстве делал в своей голове какое-то разделение между Александром и Александрой, думая, что это разные имена?  Не знаю. Но, очевидно, мое подсознание знало, что имя, о котором я мечтал, носит моя мать, и, как результат, ничем, как мне казалось, необъяснимая любовь к нему».

                                                              * * *

      В далекой Сибирской деревне Строгино, когда вовсю шла Великая Отечественная война, родилась девочка. Она была пятая по счету, и, уж не знаю почему, назвали ее Александрой. Отца Шуры на фронт не взяли, не из-за того, что семья была многодетная, а просто, хоть он и был довольно молод, но уже весь больной. Время тогда было тяжелое, голодное, и на единственном сохранившемся семейном фото, где был отец Александры, когда еще и сама она не родилась, молодой мужчина выглядел уже стариком. Ненадолго его хватило после рождения Шуры, и он умер задолго до появления Сергея, и тот никогда не видел своего деда.

      Но еще раньше Александра лишилась своей матери. Ей было всего два годика, когда она погибла, и, по существу, Шура не знала материнской любви и ласки, впрочем, как и отцовской. Это был довольно необычный и редкий несчастный случай.

      Мама Александры вместе с годовалым своим сыном и старшей дочерью Валей пошла в соседнюю деревню. Стерня жидкой пшеницы Сибирского колхозного поля больно впивалась в ступни Анны (так звали бабушку Сергея). Может, из-за того, что она уже давно не ходила босиком по жнивью, так мучительно жалили ее пятки остатки скошенной пшеницы, а может из-за того, что на руках у нее был годовалый малыш, а на плечах висела корзина, до краев наполненная лесной смородиной.  Конечно, можно было бы пойти и по дороге, тогда бы стерня так больно не врезалась в ее пятки, но это большой крюк. Еще неизвестно, что лучше: терпеть боль или тащить лишние пару километров эту огромную корзину с ягодой. Да и Валентина уже очень устала тащить свое лукошко.

       Анна шла в соседнюю деревню, чтоб попытаться выменять смородину на хлеб или, на край делов, картофель. То ли от председателя тамошнего колхоза, который не весь подчистую урожай вывозил в район, то ли от того, что земли там были не такие скудные, крестьяне той деревни были более зажиточны. Как бы там ни было, но это был единственный вариант раздобыть немного хлеба или картошки.

       Пока шли по полю, заморосил дождь, и Анна решила переждать его, спрятавшись в стогу соломы тем более, что малыш на ее руках начал уже капризничать – его пора было кормить.

      - Валя, – меняя направление в сторону одиноко стоящего стога, сказала она своей дочери, – давай по-быстрому выроем углубление в скирде и переждем дождь, а заодно я покормлю Ваню.

       Они довольно быстро сделали нишу в соломе, и, спрятавшись в ней, стали пережидать дождь. Но он не собирался заканчиваться и все усиливался и усиливался. Хуже всего было то, что поднялся ветер, который, подхватив холодные струи воды, начал хлестать ими молодую женщину с грудным ребенком на руках и девочку четырнадцати лет.

       - Мама! – прокричала Валя сквозь шум и грохот летнего ливня. – Давай я с той стороны скирды выкопаю углубление, а потом тебя позову. А то мы тут совсем промокнем, и Ванечка может заболеть.

       - Давай, Валюша, иди, – ответила Анна и зачем-то добавила, – я тебя, доченька, очень люблю.

       Валя выскочила из укрытия и, скользя по грязи, в мгновение ока оказалась на другой стороне стога. Стог был небольшой, тогда их скирдовали вручную, в отличие от нынешних, сделанных современной техникой, и размером с коммунальный двухэтажный дом. Она быстро принялась выдергивать из него мокрую солому. А в это время ливень все накручивал обороты: он непрестанно бил струями холодной воды Валентину, гремел раскатами грома и жестко толкал ее порывами ветра.

       Старенькое, простое платьице, из которого девочка давно выросла, облипло вокруг ее детского тела, став совершенно прозрачным, явно показывая, что на ней нет трусиков. Да, в семье, в которой выросла Шура, это было непозволительной роскошью. Только в четырнадцать лет, когда Александра уехала из деревни к сестре, в город, только тогда она начала носить этот необходимый аксессуар женского гардероба.

       Углубление было уже почти готово, когда стог озарил яркий всполох, который тут же сопроводил страшный треск, переходящий в оглушительный грохот. Но Валя этого не видела и не слышала. В это мгновение неведомая сила ударила ее так, что она вылетела из укрытия, упав в лужу, собравшуюся возле стога.

       Она не знала, что потеряла сознание почти на полчаса от поражения молнией, и когда пришла в себя, то не могла сообразить, что произошло, и как оказалась в луже. Сквозь устойчивый звон в ее ушах ливень грохотал, как ей казалось, уже где-то вдалеке, но обрушивающиеся с неба глыбы воды и разметаемые по полю листья вместе с соломой говорили об обратном.

       Какое -то время Валя лежала в покрытой множеством пузырей и фонтанчиков луже, пытаясь осмыслить произошедшее. Вдруг в этом устойчивом звоне и шуме еле-еле различимо появился детский плач. «Ваня! – промелькнуло у нее в голове, и тут же – мама!»

       Она мгновенно вскочила на ноги и бросилась к укрытию, где находилась ее мама с младшим братом. Так же скользя по жидкой грязи, Валя подбежала к ним и тут же застыла на месте, словно этот мощный ливень пригвоздил ее огромной рукой, сотканной из струй воды. Лицо Вали исказил ужас. Ее детскому взору предстала тяжелая картина: Анна держала на руках плачущего Ваню, ее левая грудь была обнажена, т.к. в момент трагедии она кормила ею сына. На груди алел странный знак в виде небольшого красного деревца, глаза ее смотрели прямо перед собой – они были неподвижны и мертвы.

       - Мама! Мамочка! – закричала Валя, выходя из оцепенения.

       Она почему-то пригнулась, будто уже хотела проникнуть в углубление в стогу, где находились Анна с Ваней, хотя до него было еще метра два. Потом, вытянув свои худенькие ручки, маленькими, неуверенными шажками стала приближаться к погибшей матери. При этом она не плакала – ужас случившегося выдавил из ее сознания все чувства кроме испуга. Ей казалось, что происходящее невзапраду, что это какой-то страшный сон, что сейчас она коснется Ванечки, мама оживет, и весь этот кошмар улетучится.

       Валя приблизилась к углублению в стогу, стала на колени и потянулась к плачущему брату. Мама смотрела не нее пустыми, холодными глазами, в которых не было жизни. Все это время тело четырнадцатилетней девочки продолжали хлестать холодные струи воды летнего сибирского ливня. Она осторожно взяла Ваню, стараясь не касаться матери, и потянула его на себя. Анна легко рассталась с малышом, все так же смотря перед собой немигающими мертвыми глазами. Чуда не произошло, и этот страшный, безумный сон никак не хотел заканчиваться.

       Валя, продолжая стоять на коленях под проливным дождем и смотря как завороженная на погибшую мать, прижала к себе плачущего брата. И в это мгновение он затих. Она перевела свой взгляд на малыша – детское личико застыло. Валентина сразу поняла, что он умер, и осознание этого мгновенно вернуло ее в реальность – страшный, какой-то безумный, сон оказался явью.

       А ливень все продолжал грохотать, сверкая молниями и порывами ветра. Продолжал срывать листья с деревьев, а потом гнать их вместе с соломой между струями воды по сильно потемневшему от черных грозовых туч полю. В этой полутьме, наполненной разбушевавшейся стихией, белела точка возле одиноко стоящего стога соломы. Это была Валя, по-прежнему стоящая на коленях и прижимающая к себе своего погибшего брата. Она уже не молчала от испуга, она тихо плакала, качая на руках мертвое дитя, и ее горячие, детские слезы смешивались с холодным струями сибирского ливня…

       В тот день Александра лишилась своей матери и своего брата, став самой младшей в семье. Каким-то немыслимым образом молния ударила прямо в грудь Анны, убив ее сразу, а примерно через полчаса от поражения током остановится сердечко у Вани на руках старшей сестры. На тот момент Шуре было всего лишь два годика. С того дня Валентина заменит Александре маму, по сути, воспитав ее…

       Вскорости отец Шуры привел в дом другую женщину. Не то, чтобы он надеялся, что она заменит его детям мать, нет, просто время было очень трудное, и остаться одному с пятью детьми было смерти подобно. Да и никто тогда об этом не думал: заменит, не заменит, нужно было выживать. Из очень редких и коротких рассказов мамы о своем детстве Сергей так и не понял, хорошая она была хозяйка или нет. Но он четко понял, что не зря в народном фольклоре мачеха всегда изображается в свете злой женщины, ненавидящей детей мужа.

       Хотя, казалось бы, мачеха вышла замуж за отца Александры, когда той едва исполнилось два года. Что мешает любить дитя, которое даже не понимает, что она чужая тетя, тем более что у Феклы (так звали мачеху) не было своих детей? Но нет, она, мягко говоря, не любила Шуру, и остальных детей тоже, да и к новому своему мужу (она была вдова) особых чувств не испытывала. Инстинкт самосохранения толкнул ее в объятия Михаила (так звали отца Александры), т.к. ей одной тоже выжить было весьма сложно в то голодное время. Харчами ей не приходилось перебирать, мужиков-то в деревне осталось - раз, два и обчелся – все были либо на войне, либо уже погибли к тому времени. Поэтому и пошла замуж за Михаила, у которого вместо свадебного подарка – семеро по лавкам.

       - Шурка, давай собирайся! – вбежав в избу, выкрикнула Валя. – Клава! Маша! (это старшие сестры Александры, был еще брат – Владимир) Вы тоже. Председатель колхоза разрешил собирать оставшуюся картошку на поле, которое у реки. Давайте быстрее, а то сейчас там будет полдеревни, и нам, как обычно, ничего не достанется.

       Шура спрыгнула с лавки, подбежала к русской печи и засунула за нее свою тряпичную куклу, которую ей сшила Валентина. Она сделала это так ловко, что никто и не заметил, да и укромное место за печкой было такое, что никому в голову не придёт там искать куклу.

       Шура очень любила Марусю (так она назвала куклу), хотя других-то у нее и не было, а противная Машка всегда норовила ее отобрать. Она была на два года старше, а значит, сильнее, и часто, когда дома не было Вали или Клавы, отбирала ее у Александры. Поэтому Шура, когда некому за нее было заступиться, прятала свое сокровище, и не играла сама с куклой, но и этой противной Машке не давала. Это уже выработалось у нее в привычку, и кукла не могла так просто лежать где-нибудь на столе или еще где-то. Либо Александра с ней играла, либо она была в укромном месте.

       «Ну а как по-другому? – думала Шура, засовывая свое сокровище. – У Машки, значит, целых две тряпичных куклы, да еще и три деревянных чашечки для них, и даже есть одна маленькая ложечка, которые сделал папка. А она, значит, и мою куклу хочет заграбастать. Плохо не станет? Перебьется. Шиш ей, а не Марусю».

       В свои семь лет Александра была уже не по-детски смышленая в жизненных вопросах, потому как по-другому в то время было нельзя. Но не только в бытовых делах Шура проявляла смекалку и сообразительность, она, как оказалось, все хватала на лету в школе. И за этот неполный, первый месяц учебы, сильно удивляла учителей своими способностями.

       Быстро надев старенький шушун, доставшийся ей по наследству от Машки, и так же быстро влетев в видавшие виды ботинки, тоже бывшие Машкины, Шура схватила корзину и встала наизготовку возле двери. Она в свои семь лет была еще очень мала ростом, и корзина ей была чуть ли не по пояс. Сестры не заставили себя долго ждать, и, перехватив инициативу на правах самой старшей сестры, Клава скомандовала:

       - Вперед!

       Они все выбежали на улицу, и, что-то крича друг другу, побежали в сторону колхозного картофельного поля. В конце сентября в далекой сибирской деревне было относительно тепло, хотя еще два дня назад выпадал снег, и были уже серьезные заморозки. По каким-то причинам, небольшую часть картофеля, вывороченного на поверхность трактором из соседнего колхоза, не успели собрать. И ночной холод сделал свое дело – урожай померз. Сдавать в район мороженый картофель председатель не решился, но и отдать его колхозникам - тоже (еще пришьют почетное звание «Вредитель»). Поэтому несобранные корнеплоды пролежали на поле почти три недели.

       Без разрешения собирать их, конечно, никто не отважился – это грозило по указу «семь-восемь» уехать лет так на десять в лагеря. И часто мужики, возвращаясь с отработанного в колхозе трудодня, проходя мимо этого поля, и смотря на гниющий урожай, почёсывая затылки, про себя крякали:

       - Эх, вашу ж мать!

       Голодно, очень голодно жила деревня Строгино. Нищий колхоз уж который год подряд никак не мог вылезти из должников перед государством, и его замордовали новыми обязательствами по сдаче зерна, овощей, мяса, птицы, молока… а над председателем уж давно повис дамоклов меч. Крестьяне тоже выли от безысходности: все эти трудодни, когда они были вынуждены по сто пятьдесят дней в году пахать в колхозе за здорово живешь; все эти натурально-продуктовые повинности, где налогом облагались даже цыплята; все эти денежные повинности, которые рассчитывались с заведомо завышенных в несколько раз доходов крестьянина, привели к тому, что жители деревни были ограблены советской властью до нитки.

       Сбежать было оттуда тоже практически невозможно – ни у кого не было паспортов. Вернее, их выдавали только отдельным лицам и по особым случаям. А без паспорта ты нигде, ни в каком городе не устроишься на работу и не пропишешься. Ну, а если поймают без прописки, да еще к тому ж и тунеядец, то тебе несдобровать. Так что, по существу, жители деревни Строгино в далеком 1949 году были крепостными крестьянами.

       Два последних дня была оттепель, и по дороге сестрам попадались то большие лужи, то островки нерастаявшего снега. Кроме этих «следов» прорвавшегося сквозь тайгу уходящего лета, по дороге еще встречались такие же девчонки и мальчишки, спешащие с такими же корзинами к гниющему урожаю.

       Когда они подбежали к картофельному полю, то на нем уже вовсю шла заготовка корнеплодов: куда ни глянь, везде были люди. Кто бежал с корзиной, кто ползал на четвереньках, выковыривая из грязи остатки урожая, кто что-то надсадно кричал, махая руками. Сестры бросились врассыпную по полю – нужно было успеть собрать как можно больше полусгнившей картошки.

       Шура сразу сильно увязла на перепаханном поле. Скудная сибирская земля, обильно смоченная растаявшим снегом, все время норовила засосать ее худенькие ножки. С трудом выдергивая их, она через несколько минут набрела на небольшую кучку картофеля, спрятавшегося в клочке нерастаявшего снега. Александра принялась разгребать белое мокрое месиво и доставать из него драгоценные корнеплоды. Почти все они были мягкими после того, как оттаяли, а некоторые прямо лопались в покрасневших от холода руках Шуры. Она на некоторое время переставала рыться в белой жиже, подносила сильно озябшие руки к лицу, усиленно дышала на них широко открытым ртом, а потом вновь принималась «за сбор урожая».

       Довольно быстро наполнив корзину, которая стала теперь неподъёмной, Александра крикнула своей сестре, копошившейся в коричневой жиже неподалеку:

       - Клава! У меня уже полное лукошко!

       - Давай, тащи его домой! И мигом обратно! – отозвалась та и принялась вновь ковыряться в грязи.

       Шура, еще сильнее увязая в размокшей земле и еле удерживая двумя руками перед собой корзину, наполненную гнилой картошкой, начала пробираться к дороге. Она постоянно падала вместе со своей ношей в разбухшее и чавкающее поле, потом подымалась, собирала рассыпавшуюся картошку и вновь продолжала путь.

       С большим трудом выйдя на дорогу, вся перепачканная в грязи, она заплакала. Это не были слезы радости из-за того, что все же ей удалось вырваться из лап перепаханного, непролазного поля, просто она представила, что это огромное, тяжеленое лукошко ей придется тащить почти километр.

       Одной ручкой ей было не удержать свою ношу, единственный вариант – это тащить ее перед собой двумя руками. Ничего другого не оставалось: сестры где-то растворились, смешались с людьми на поле, да и Клава сказала, чтоб быстрее несла картоху домой. А ослушаться самую старшую сестру – это вам не шутки. Она не будет церемониться, так жиганет хворостиной, что не забалуешься. И Александра, утерев слезы, пошла.

       Буквально через сто шагов, у нее уже занемела спина, а руки затекли так, что она их перестала чувствовать. Шура остановилась, опустила лукошко на землю, и оглянулась на поле. Ей показалось, что она ни на шаг не отошла, и слезы отчаянья градом хлынули у нее из глаз. Проплакав несколько минут, и почему-то виня во всем Машку, Александра вновь принялась тащить непосильную свою ношу. Теперь уже ее хватило на семьдесят шагов, которые она прошла, не переставая рыдать. Она вновь остановилась, уже не поставила, а отпустила корзину. Она упала на ребро, и перевернулось. Не переставая плакать, Шура взмолилась:

   - Мама! Мамочка! Где же ты!? Помоги мне, пожалуйста! Мне так тяжело, так плохо, а эта Машка у меня Марусю все время забирает. Вернись ко мне. Я совсем, совсем одна. Никто меня не любит, все меня обижают. Вернись, мамочка, ну, пожалуйста…

       В свои семь лет Александра уж давно знала, что ее мама погибла, и что женщина, живущая с ее отцом – мачеха. И в ее детской головке безвременно ушедшая мать всегда была тем островком, где она могла всегда укрыться, когда ее обижали. Она могла всегда пожаловаться ей и на Машку, и на Клавку, и на брата Вовку, и на мачеху, и даже на отца. Она могла рассказать, как ей голодно, как постоянно хочется кушать. Рассказать, что никто ее не любит, только Валька, но ее вечно нету дома, вечно она у этих Жигулевых (зажиточная семья в деревне) нянчит их детей…

       Рассказав своей маме всю несправедливость, происходящую с ней, Александра немного успокоилась, собрала полусгнившую картошку в лукошко и продолжила путь. В очередной раз остановившись, Шура поняла, что ей никак не донести эту проклятую корзину. И тут, увидев невдалеке большую лужу, блестящую под лучами осеннего солнца, она поняла, что ей нужно сделать.

       «Надо половину картохи высыпать в нее, – подумала Александра, – а потом я ее заберу. Ведь никто не догадается, что она там.»

       Подойдя к луже и воровато посмотрев в разные стороны, не видит ли кто, Шура высыпала в нее полкорзины картошки. Та, смачно булькнув, исчезла под слоем грязной воды. Александра взвесила оставшуюся часть, немного подумала и высыпала в лужу всю картошку.

      «Зачем нести пол лукошка домой? – резонно решила она. – Ведь можно же здесь спрятать целую подводу. Так же быстрее будет, а потом, когда все разойдутся, можно будет ее перетаскать», – и, заулыбавшись этой своей находчивости, Шура с пустой корзиной побежала к сестрам.

       Четыре ходки сделала Александра к луже. Пятую корзину, правда не очень полную, уже помогала нести ей Валя. Александра никому не сказала свой секрет, а в общей куче, сваленной в доме, в сенях, никто и не понял, что Шурка свою картоху не донесла.

       А вечером были драники из полугнилой картошки. Мачеха по такому случаю даже купила немного сметаны у Жигулевых. Такого пира Александра не помнила давно, казалось, что этими драниками невозможно наестся. Уж очень они были вкусны, ей казалось, что на свете ну просто не может быть ничего лучше.

       Столько лет прошло, а мать Сергея помнила, как сейчас тот «пир». В том сером, голодном, безрадостном, очень тяжелом мире, даже несколько корзин полугнилой, мороженой картошки, могли быть лучом света. И этот «свет» остался на всю жизнь в сердце Александры.

       А ночью повалил снегопад, который к утру уже дышал сибирским морозом. Этот снег уже не растает до самого мая, и под ним навечно будут похоронены те четыре корзины картошки. А вместе с ними слезы, отчаянье, боль и все невероятные усилия маленькой девочки Шуры.

 Глава II

       - Александра Михайловна, наверное, больше не приводите Сергея в садик. Просто невозможно его успокоить после того, как вы уходите. Он такие тут истерики закатывает, ну просто нету сил. Сегодня только в три часа дня мы его еле-еле утихомирили, – довольно нервозно, с претензией, говорила воспитательница детского сада.

       - Позвольте, а куда ж я его дену? Мне работать надо. Я ж не могу его с собой в столовую забрать. Так что вы меня извините, но у меня другого выхода нет. А дома я поговорю с Сережей.

      - В который раз вы с ним уже говорите. Его хватает ровно на день, а потом все заново. Вот другой ваш сын, Ярослав, с ним вообще проблем нету, а этот… Уж вы с ним решите этот вопрос раз и навсегда: либо он прекращает свои истерики, когда вы уходите, либо не ходит в детский садик.

       Как всегда, разговор был коротким: снимались штаны с любителя истерить, брался ремень, и им окучивалось то место, на котором сидят люди. Во время этого «разговора» Сергей клялся, что оставит раз и навсегда эту самую свою истерику. Что он все понял, и что дополнительные удары ремнем ничего уже не изменят. Что он принял в свои пять лет раз и навсегда твердое решение в этом вопросе, и его слезы градом тому порука.

       Но на следующий раз или, может, через раз, по приходу в детский садик Сергей с твердо принятым для себя решением сохранял безмятежное спокойствие лишь до тех пор, пока в его поле зрение была мама. Но только стоило ей исчезнуть, как моментально включалась сирена, и воспитатели, кляня в душе эту Александру Михайловну с ее выродком, принимались успокаивать его. А она, Александра, слыша начинающийся вой, и поймав в сердце от него острую, режущую боль, ускоряла шаг, спеша на работу, на которую уже и так опаздывала.

       Дело в том, что Сергей в детстве любил свою мать до беспамятства, и когда в его формирующийся разум залетала информация, что ее рядом нет, он начинал заваруху местного, детсадовского масштаба, которая могла длиться часами. И единственное, что могло успокоить Сергея – это вновь появление в поле зрении его матери. 

       С другой стороны, Серега вместе со своим братом боялся ее, потому как она с ними особо не сюсюкалась, не те времена были, да и воспитание у нее было несколько другое, чтоб миндальничать. Так что дома их особо никто не баловал. Не знавшая родительской любви, мать считала излишним все эти телячьи нежности и воспитывала своих сыновей, как она говорила: «В духе преданности.»

        Серега, в общем-то, был спокойный, послушный мальчик и не доставлял особых хлопот воспитателям. Достаточно было немного прикрикнуть на него, как он сразу слушался. Но стоило ему понять, что мамы рядом нет, его как будто подменяли, и уже никто не мог с ним сладить. И он ничего не мог с собой поделать: даже зная, что за свою очередную истерику дома ему нормально влетит, тем не менее, как только исчезала мать из его поля зрения, включал сирену на всю мощь.

       А может это страстное, даже немного нездоровое желание всегда находиться рядом с мамой, как-то подсознательно, на генетическом уровне передалось Сергею от Александры? Ведь, по сути дела, она потеряла свою мать даже не в два годика, а с самого своего рождения…

                                                                    * * *

       В общем-то, семья – Костьевых (девичья фамилия Александры) перебралась в Сибирь относительно незадолго до ее появления на свет. Только она и Маша родились в деревне Строгино, а остальные сестры и брат, были уроженцы Рязанской области. За лучшей долей сорвался отец Саши с насиженного места. Вообще, миграция населения в те времена была обычным делом – нужда гнала людей в поисках хороших земель, работы, зарплаты... И очень часто, наслушавшись от какого-нибудь заезжего «благовестника» о «молочных реках и кисельных берегах», переселенцы оказывались у разбитого корыта.

       Так и семья Костьевых, проехав три с половиной тысячи километров, что весьма далеко по тем временам и потратив на эту дорогу почти целый месяц, поменяла шило на мыло. В Новосибирской области, в деревне Строгино Колыванского района оказался такой же замызганный колхоз, такие же кабальные условия труда, те же скудные земли и та же нищета, что и в Рязани. Только ко всему этому еще добавилась длинная, не знающая жалости ни к чему живому, суровая, сибирская зима да непролазная тайга.

       Вспоминая многократно «добрым» словом того «благовестника», по чьим увещеваниям семья Костьевых оказалась в Сибири, они принялись обустраиваться на новом месте. Возвращаться обратно в Рязанскую область не было смысла, а для того, чтоб сделать еще одну попытку в поисках лучшей жизни, уже не было ни сил, ни денег. На те крохи, что остались после дороги, ели удалось купить почерневший и покосившийся от времени небольшой сруб на окраине да коровенку. Отец Саши сразу устроился работать в колхозе конюхом, а мать тут же пошла в прислуги в соседнюю деревню – Сидоровку. Так, в этой ежедневной сутолоке и кутерьме в поисках хлеба насущного на новом месте, что тогда называлось жизнью, незаметно, в небольшом почерневшем от времени срубе на окраине деревни, появились на свет вначале Маша, а через два года Александра...

       - Клава! Валя! – крикнула Анна, – заберите у меня Шурку, мне уже бежать надо в Сидоровку. – Ну, быстрей же! – и, оторвав от своей тощей груди Сашу и положив ее прямо на лавку, она принялась заворачивать в платок небольшой кусок ржаного хлеба. 

       Александра, оторванная от материнской груди, сразу запищала, и, скорей на этот плач, чем на окрики Анны, прибежала с улицы Валентина и тут же принялась успокаивать ее. Но та не хотела униматься и, высунув ручки из сильно застиранных серо-белых пеленок, все ловила невидимую грудь и, не ощутив ими материнского тепла, продолжала кричать. Валя подхватила Сашу на руки и, раскачивая ее, начала что-то ей заунывно напевать.

       Анна, смотря на все это, болезненно поморщилась и в сердцах подумала: «Боже! Ну, когда же Зорька отелится (так звали молодую корову), чтоб хоть немного молока Шурке давать. Два раза в день кормить грудью – это, конечно же, недостаточно, но что делать. Ведь сейчас ей тащиться в эту Сидоровку, чтобы мыть, стирать, убирать, шить, готовить, чистить… до самой ночи, а потом, не чувствуя рук и ног, приползти домой. И этими отяжелевшими за день руками, ставшими непослушными, словно плети, брать Шурку на руки и кормить грудью.

       Каждый раз это вечернее кормление Саши было маленьким испытанием для Анны: она, как всегда, была смертельно усталая и ничего не хотела от этой жизни, кроме сна. В этом кормлении не было ничего сокровенного. Не было того таинства, когда мать делится со своим малышом посредством молока не только калориями, белками, жирами, витаминами, но частью своей души. Не было той интимной, глубокой связи, которая на самом деле так же необходима ребенку, как все эти белки с жирами. Просто была чистая механика, и очень часто, как только Александра касалась своими губами груди Анны, та уже спала мертвецким сном.

       В те редкие минуты, когда мать весело что-то говорила своей Шурочке, что-то напевала, смелась и умилялась, глаза у совсем еще крохотной девочки светились каким-то невероятно чистым светом. Смотря в них, казалось, что эти две голубые горошинки плавают в бездонном океане счастья. Но эти светлые минуты были редки, потом наступала суровая правда крестьянской жизни, и бездонный океан счастья весь выливался через детские слезы. И на место выплаканного океана любви и радости немедленно приползал страх. Страх, что может такое уже не повторится никогда, что мама больше не расцелует свою девочку, не засмеется, весело глядя ей в личико, не станет с ней кружиться по избе…

       Усилием воли Анна выкинула из сердца тяжелую картину, в которой ее полугодовалая дочь плачет от голода, от отсутствия материнского тепла, и довольно жестко сказала Валентине:

       - Сделай жвачку для Шуры и покорми Машу щами, что остались со вчерашнего дня. Если тоже будет плакать, то и ей сделай жвачку. – С этими словами она сунула краюху черного хлеба себе в пазуху и исчезла за дверью.

       Валя взяла кусочек застиранной, серой тряпицы, пожевала черный хлеб и выплюнула его на нее. Потом свернула ее так, что получилось нечто похожее на соску, которую она немедленно вставила в ротик Александры. Та вначале выплюнула его и продолжила кричать, но на второй раз, когда черный хлеб пропитался сквозь тряпицу, Саша не стала противиться жвачке, и кисловатый вкус ржаного хлеба рефлекторно вызвал у малышки сосательные движения ртом. Она перестала плакать, моргнула глазками, выталкивая последние капли слез и совершенно по-взрослому посмотрела на свою старшую сестру.

       Кто знает, может, каким-то шестым чувством, которое с взрослением утрачивается у нас, она в свои полгода уже понимала, что в один из дней ее мама уже никогда не вернется и уж более не приласкает свою Шурочку. Что ее ждет безрадостное, голодное детство, где ее никто не будет любить, кроме Вали. Кто знает, может, этот самый страх, который так часто наполнял глазки Александры после ухода Анны, как-то генетически залез в сердце Сереги. И эта его паника, когда рядом нет его мамы, - всего лишь отголоски тяжелого, безрадостного детства маленькой девочки Шуры...

       Вообще то, семья Костьевых не одна перебралась в Сибирь, с ними поехала сестра отца Александры – Марина. Их родители умерли совсем молодыми, и, кроме Михаила, из родных у нее не было никого на белом свете. Терять ей тоже было нечего – мужа убили в пьяной драке, а крохотная комнатка в заводском общежитии особо не держала ее, т.к. пьяные дебоши работяг да крики женщин сильно пугали ее годовалого малыша Анатолия. Так что на первых порах, вернее, почти четыре года, Марина с сыном жила в доме Александры.

      У Анны тоже родители ушли из жизни слишком рано, такое тогда было время, люди жили мало: тяжелый ежедневный труд, скудное питание, антисанитария и, по сути, отсутствие медицинской помощи, делали свое дело в этом смысле. Так что Саша не знала ни бабушки, ни дедушки ни с той, ни с другой стороны – они остались в далекой Рязанской сырой земле навсегда.

       Скудное питание еще более усугубилось с момента гибели Анны, и те редкие минуты материнской любви исчезли навеки из жизни Саши. Она, по большому счету, в свои два годика была предоставлена сама себе: мачеха ее в упор не видела; отец днями напролёт пропадал на работе, а когда возвращался, то ему было не до Шуры – везде в хозяйстве нужны были руки; Клава и Валя к этому времени ушли в прислуги; брат, Владимир, был уже подростком, и в его ментальности формирующегося мужчины младшая сестра просто не существовала; а Маше самой было всего четыре. Так что маленькую Александру не то, что некому было приласкать, сказать доброе слово, но и покормить-то было некому.

       Кто знает, если б не старшая сестра Валя, может, Саша и не выкарабкалась бы. Ведь все же она в те немногие часы, когда была дома, возилась с ней. Но Валя тоже, в сущности, была ребенком и, как понимала, так и воспитывала Шуру. Может, поэтому та научилась ходить только в три годика, а может, это было следствием скудного питания. Может поэтому, когда ей было уже четыре, она с трудом начала произносить первые слова… Кто знает, но бесспорно одно –  Александра всегда считала, что всем обязана Валентине и считала ее своей второй матерью.

       Как только Саше исполнилось пять лет, она еще толком и разговаривать-то не умела, ее отправили пасти колхозных коз. С рассветом ее подымали, давали краюху черного хлеба и отправляли вместе с Машей на поле, где их уже ждал пастух. Там, передав под опеку двух маленьких девочек коз, он шел далее, ведя основное стадо коров. В память маленькой Александры врезалось, как он поминутно щелкал бичом, постоянно свистел на все лады и, конечно же, по-черному матерился на черно-белых буренок. Смысл этих странных слов, которые с таким надрывом выскакивали из горла уже пожилого мужчины, был непонятен Саше, но она как-то нутром чувствовала, что это нехорошие слова, и поэтому даже не пыталась разузнать у Машки их значение. Более того, ей не нравились эти неизвестные слова, и эту нелюбовь к ним она пронесла с собой всю жизнь и никогда не материлась. А вот щелканье бичом ей нравилось, и у нее была мечта о том, что когда она вырастет, то непременно вот так научится залихватски махать им над головой и в конце этого завораживающего действия издавать звук, напоминающий выстрел.

       Еще она мечтала, как однажды станет сильнее Машки, и как следует поколотит ее за все то, что от нее претерпела. Ведь Валька-то редко рядом, и хитрая Машка, как всегда, когда ее нет, пользуясь своим преимуществом в силе, то чугунки заставит чистить вместо себя, то полы мести, то трепать лен, то наматывать нитки на цевки… В общем, она давно заслужила, чтоб получить хорошую взбучку, и в один прекрасный день, когда та опять начнет ее заставлять что-то делать вместо себя, то получит таких тумаков, таких… А вот каких, Саша как-то не додумывала, но знала точно, что непременно получит.

       Но главная ее мечта была о том, чтоб она могла всегда досыта поесть, когда захочет. Чтоб всегда на столе стоял чугунок с варёной картохой или щами. Чтоб она могла навалить себе в тарелку сколько душе угодно еще дымящихся светло-желтых корнеплодов, полить их постным маслом, посыпать солью… Да так бухнуть масла, чтоб аж каждая картошечка покрылась ароматной светло-коричневой пленкой. Да соли тоже, ну, прям целую бы горсть высыпать в тарелку. А еще бы зеленого лучка бы побольше… Очень вкусно все это… ела бы и ела. А Машке – фигушки, пусть смотрит и облизывается или вон лучше пусть избу метет, пока я ем…

       Как обычно, две сестры пасли стадо коз возле небольшой речушки Вяльчихи. В этом месте река делала крутой поворот и, хоть с виду спокойная, она вымыла на этой части довольно высокий, метров пятнадцать, отвесный обрыв. Летом она отступала от него и между водой и отвесной стеной, состоящей из песка, смешанного с темно-серой землею, было шагов десять.

       Маша лежала под деревом в тени и вяло наблюдала за тем, как Шурка бегает по полю, сгоняя коз в одну большую кучу. Те не хотели слушаться и упорно разбегались в разные стороны. Она, обычным в таких случая командирским голосом, покрикивала на Сашу, уча уму разуму непутевую младшую сестру. В какой-то момент стадо подошло к обрыву, и в этой суматохе Александра пропала из виду.

       «Вот блин, куда она подевалась?» – задала себе вопрос Маша и стала медленно подыматься на ноги, чтоб увеличить поле зрения. И в этот миг раздался крик:

       - Аааааа! – а потом тишина, лишь только неспешное блеянье коз да шелест полусухой травы…

       У Маши все похолодело внутри от этого крика. Она молнией вскочила и во все глаза стала всматриваться в разбегающееся во все стороны стадо – Сашки нигде не было. Тогда она со всех ног бросилась к козам, крича не своим голосом:

       - Шура! Шура! Шурка! – Но ответом ей была тишина…

       Маша стала метаться по всему стаду, все так же выкрикивая имя младшей сестры, но через пару минут к этому крику добавился еще и ее детский плач, а еще через пять минут она уже просто рыдала:

       - Шуураааааа… аааааа…. Шуураааааа… аааааа…

       Но Александры нигде не было. Мысль о том, что она вернется без сестры, сжимала маленькое сердечко Маши каким-то железным обручем. В ее детском воображении вставал отец с огромным ремнем в руках и начинал нещадно бить ее им. А она начинала подставлять руки, защищая себя от хлестких ударов, но это мало помогало, и жгучие, нестерпимо болезненные удары пронизывали все ее худенькое, детское тело. Так, продолжая плакать именем сестры, она приблизилась к краю обрыва:

       - Шуурааааа… аааааа… Шуурааааа… аааааа…, – и в этот момент она взглянула вниз. Звук «ааааа» застыл у нее в горле, волосы зашевелились на голове, и весь окружающий мир поплыл куда-то в сторону: внизу, под обрывом, раскинув ручки, на спине лежала Александра.

       Какое-то время Маша так и стояла, застыв, словно маленький, детский манекен на краю обрыва. Глаза ее расширились до предела и буквально остекленели. Окружающий мир полностью застыл в них, и только какой-то безумный страх горел недобрым, живым огоньком в зрачках… Скорей запищала, чем закричала, Маша, когда увиденная ей картина все же дошла до сознания:

       - Шурааа! Шурааа!

       Но Александра никак не отреагировала на этот крик. Она все так же продолжала лежать на берегу речки без каких-либо признаков жизни, раскинув ручки. Тогда Маша опрометью, бросилась вниз: слева, метрах в ста, обрыв переходил в уже довольно пологий склон, и по нему можно было спуститься к реке. Не чуя ног неслась Маша к младшей сестре. На склоне она запнулась и кубарем полетела вниз. Она сильно оцарапалась о камни и коряги, пока летела, но этого Маша не почувствовала, в ее сознании было лишь только распростертое тельце младшей сестры на берегу.

       Вскочив на ноги, она молнией бросилась к Саше. За считанные секунды Маша преодолела эту «стометровку» и, практически не тормозя, кинулась на младшую сестру. Она обняла ее за шею и стала причитать:

       - Шура, Шурочка… Что с тобой, сестренка. Открой глаза… ну, открой, сестренка… Шурочка, ну, пожалуйста, вставай…  Я тебе отдам свою куклу… я больше никогда не буду тебя заставлять работать вместо себя… Никогда-никогда… Ну, вставай, Шурочка, открой глаза… ну, пожалуйста…

       Вдруг Александра открывает глаза, улыбается во все свое личико, а потом выдает:

       - Ха-ха-ха, обманули дурака на четыре кулака, а дурак послушал, три лепёшки скушал!

      Маша как-то мгновенно вся скисла и обмякла – она поняла, что сестра ее жестоко провела. Это был довольно сильный удар для детского сознания, и первая реакция была на него – полное временное отсутствие как физических сил, так и духовных. Она сидела на коленях, ничего не предпринимая, лишь только шаря каким-то безумным взглядом по сторонам. За это время Саша, заливаясь от смеха, поднялась на ноги и вновь повторила:

       - Ха-ха-ха, обманули дурака на четыре кулака, а дурак послушал, три лепешки скушал! – и опять принялась звонко хохотать.

       Эта детская присказка, сказанная во второй раз, подействовала на Машу, будто какое-то заклинание, мгновенно выведя ее из ступора. Безумие из ее глаз улетучилось, освободив место для злости и досады.

       - Ну, Шурка, ну, дрянь… Я тебя убью…

       А Александра в это время уже улепетывала от старшей сестры что есть духу. Бегству сильно мешал распирающий ее смех, и она вынуждена была периодически останавливаться, чтоб перевести дыхание. Маша довольно быстро догнала Сашу, и возмездие за жестокий обман было неотвратимо.

       Когда она лупила Александру, то та, вместо плача, как это обычно бывало, неудержимо хохотала. И чем сильней била ее Маша, тем сильнее смеялась Шура. Окончательно отбив об нее руки и уж больше не в силах лупить Сашу, Маша ничего более не нашла, как ругать ее последними словами, которые она знала. Ответом на эти ругательства был опять звонкий смех маленькой девочки Шуры. Уж более не зная, как еще наказать обманщицу, как утолить свою злость, старшая сестра в сердцах плюнула на нее и, резко развернувшись, пошла прочь. А Александра все продолжала смеяться и показывать пальцем на уходящую Машу…

       Ей, конечно же, было больно, но это было ничто по сравнению с ее победой над старшей сестрой. Она все же отомстила ей за все ее тумаки, издевательства, за всю ту работу, которую она делала вместо нее. Этот план мести в детской головке не возник спонтанно, это результат бессонных ночей и непрекращающихся дум. Просто Александра не только мечтала, но и действовала, и это будет ее сущностью, в общем-то, всю жизнь.  Несмотря на то, что она толком начала говорить только в пять лет, Саша была смышлёным ребенком. Она понимала, что физически пока ничего не может сделать Машке. Но вот так оставлять без ответа все ее издевательства Шура уж больше не могла, и она буквально выстрадала этот довольно хитроумный план.

       Она знала, что у реки Машка обычно валяется под деревом, знала ее страх перед отцом, если вдруг что с ней случится. Знала о высокой круче и что за стадом коз ее почти незаметно. Совместив все эти составляющие, Саша придумала эту комбинацию. Когда старшая сестра улеглась, по своему обыкновению, то она, подойдя к краю обрыва, закричала что есть мочи. Потом Шура пустилась во весь дух к пологому склону. Быстро спустившись вниз, она по берегу опять вернулась к круче, легла на спину и раскинула ручки, притворившись мертвой. И все сработало. 

       Говорят, что детские обиды проходят, и повзрослевшие сестры или братья крепко дружат, несмотря на сильные склоки в детстве. Но не всегда так. Повзрослев, Александра все равно относилась к Марии довольно прохладно. Она часто звонила сестрам в Новосибирск, приезжала к ним в гости, но только не к Маше. Хотя при встрече она довольно дружелюбно общалось с ней, но все же детская обида где-то глубоко все еще жила в ее сердце.

Глава III

        Сергей неплохо учился в школе и даже до четвертого класса был отличником. Но это не было результатом его какой-то прилежности, усидчивости, зубрежки. Это всего лишь были унаследованные от матери хорошая память и сообразительность. Ему было достаточно внимательно послушать на уроке учительницу, чтоб потом показывать неплохие результаты в учебе. А домашнее задание он всегда мог списать до начала уроков. Так что его портфель с книжками и тетрадками после возвращения из школы домой стабильно стоял нетронутый. И только утром Серега его открывал, по-быстрому менял учебники, согласно расписанию в дневнике, и, с чувством выполненного долга и невыполненных домашних заданий, шел в школу.

       Возможно, Сергей был бы отличником до самого десятого класса, если б мать контролировала процесс учебы. Но ей было не до этого – с раннего утра до позднего вечера она была на работе. В ее понимании счастливое детство – это полный холодильник продуктов и чистенькая, хорошая одежда, чтоб не хуже, чем у других. Все то, чего она была лишена в далекой сибирской деревне Строгино, мать Сергея хотела дать своим сыновьям. Чтоб они никогда не знали, что такое нечего поесть дома, чтоб никогда не испытывали комплексов, связанных с их внешним видом. Поэтому они всегда были сыты и одеты, по тем меркам, в хорошую, вычищенную, выглаженную одежду.

      «А учеба, – думала она, – так ведь они уже взрослые, сами должны понимать, что к чему. Что нынче без образования никуда. Меня вот никто не заставлял учиться, даже наоборот, мачеха все время попрекала, говорила, что я только зря юбку протираю в этой школе. Что я хожу туда только для того, чтоб мальчишкам глазки строить. Что от моих пятерок, которые я приношу, толку, как от козла молока. Уж лучше бы я пошла в прислуги или нянькой, все было б больше проку, хоть какая-то копеечка. Но несмотря на то, что мачеха меня пилила денно и нощно за мою учебу, я все же закончила семилетку. А у моих пацанов есть все условия – учись, не хочу. Да и из-под палки какая учеба? Они у меня сообразительные, все понимают, я им и высшее образование обеспечу, о котором мечтала в детстве. Раз у меня не получилось, то пусть хоть они толком выучатся…»

       Но в отличие от матери, где ее после школы ждали козы да куча работы по дому, у Сергея под забором, на лавочке, сидели такие же мальчишки, готовые тут же играть в «ловита», «войнушки», «прятки»… А новый, только что купленный велосипед? А рыбалка? В общем, не до уроков было. Потом эти безобидные игры сменились картами в заброшенном ерике, сигаретами, вином и легкими наркотиками. Так что последние годы учебы Сергей уже и учителей не слушал на уроках, теперь его хорошая память вместе с сообразительностью ничем помочь не могли, и в его аттестате появились тройки.

       Правда, две тройки – по русскому языку и литературе, его преследовали уже с пятого класса. И если честно, то эти тройки были все равно, что двойки. Просто потому, что Сергей хорошо учился по другим предметам, а в математике вообще чувствовал себя как рыба в воде, ему по русскому и литературе авансом ставили тройку. Ну не мог он писать без ошибок, хоть ты тресни. Да и читать он не любил всех этих Чеховых, Толстых, Некрасовых и прочую классическую братию, а потом еще нужно же было что-то сочинять про Печорина там или Раскольникова. Даже после окончания политехнического института его орфография оставляла, мягко говоря, желать лучшего, ну и о чем писали классики, он так и не узнал. Это тоже он унаследовал от своей матери – она всю жизнь писала с ошибками и не особо любила читать, но зато так же, как и Сергей, математические задачки щелкала, будто орешки.

                                                     * * *

       - Отец, – так называла мачеха Михаила, – в избе дел невпроворот, а твоя засранка опять в школу улизнула. Я же ей говорила вчера вечером, чтоб сегодня дома осталась. И надо же, вот только-только была на глазах, и уже нету. Дождется она у меня, все ее книжки сожгу в печи. Мало того, что она все норовит за стол со своими тетрадками усесться, так еще теперь от работы отлынивать стала. Была б она моей дочерью, я бы ей все космы-то повыдергала, я бы ее быстро отвадила от этой школы. Ну скажи мне, что проку от того, что она туда ходит? Вон Вовка с Клавою четырехлетку закончили и пошли, как все нормальные дети, работать. А Машка с Валькой, так вообще, по два класса. Я так разумею: писать, считать научился – и хорошо, и довольно, а все остальное, чему там учат, это блажь. Да и вообще, вся эта учеба с науками придумана от безделья. Я вон неграмотная, и что? Хуже других?  Ты ж когда меня в жены брал, не спрашивал, грамотная я или нет? А смотрел на то, хорошая ли хозяйка. Вот чему нужно учиться девке, а не всяким там наукам.

       - Я же просил тебя не называть Шурку засранкой, – несколько раздраженно ответил Михаил, выслушав эту тираду от Феклы.

       - А как по-другому? Засранка и есть, коль от работы отлынивает. Вместо того, чтоб сегодня стирать белье, улизнула в свою школу. Что, разве не Засранка?

       - Да ты ж ее все равно после школы заставишь стирать. А в избе кто убирает? Посуду да чугунки чистит? А лавки и полки кто моет? В вашем бабьем куту кто порядок наводит?

       - Да если б я ее не тыкала носом, то она бы в грязи заросла. Такая же засранка, как и ее мать была.

       - Опять ты за свое. Да ты же не знала Анну вообще. Как ты можешь о ней судить?

       - Да мне достаточно было взглянуть на избу, чтоб понять, какая была прежняя хозяйка.

       - Слушай, Феня. По мне, так все гораздо хуже стало, как ты пришла в дом.

       - А, все сохнешь по своей бывшей жене? Думаешь, я не вижу? Засранка она была, и эта ее маленькая сучка тоже засранка. 

       - Замолчи! Пока я тебе рот твой поганый не закрыл. Сколько можно одно и тоже столько лет талдычить и поедом грызть моих детей? Вон они уже все сбежали из-за тебя. Клавка с Валькой в Новосибирск умотали, Вовка на целину, Машка в няньках уж второй год и носа домой не кажет. Только Шурка еще держится, и то, наверное, ради школы. Всех извела. Потерпи уж, будь любезна, младшую еще пару лет. Как только она закончит семилетку, так сразу уедет, не переживай. Пусть хоть одна в роду Костьевых грамотная будет.

       - Кому она нужна, твоя грамотность? Эта школа из нее сделает бездельницу и засранку.

       - Все! Хватит, я сказал! Хочешь того ты или нет, но Шурка выучится. Разговор закончен…

       Да, в отличие от Сергея и его брата Ярослава, Александра буквально сражалась за знания со своею мачехой. Злая, неграмотная женщина и так не любила Сашу, и когда та после окончания четырехлетки изъявила желание продолжить учебу, то и вовсе стала ее ненавидеть. В ее ментальности учеба – это повод отлынуть от работы. Хотя по возращении из школы, Саша все равно выполняла все наложенные на нее обязанности. Мачеха не собиралась что-то делать за нее, и поэтому на выполнение домашнего задания оставалось совсем мало времени.

      Нужно было сделать уроки засветло, потому как Фекла запрещала вечером жечь свечи, как она выражалась «попусту». А за керосиновую лампу даже и речи не было. Но Бог наделил Александру недюжинным умом, и ей достаточно было полчаса, чтоб сделать все домашние задания. Только вот совсем не оставалось времени для чтения книг, и, быть может, поэтому в ее аттестате рядом с пятерками стояли тройки по русскому языку и литературе. Быть может потому, что она с детства толком не имела возможности читать, так и не приобрела любовь к художественной литературе. А может, это как-то генетически было заложено у нее, не знаю. Но зато остальные предметы были для нее, как семечки, а особенно она обожала математику.

       Но запретом на свечи мачеха не ограничилась: пару лет назад она купила на стол клеёнку – вещь по тем временам шикарную для бедных крестьянских семей. Фекла очень дорожила ей, но тем не менее не убирала ее, как это часто делали в других семьях, когда этой «роскошью» во время какого-нибудь праздника покрывали стол, а после убирали далеко в сундук. Эта скатерть придавала убогости внутреннего убранства избы хоть какой-то вид, хоть какой-то признак достатка. И, в конце концов, только эта клеенка немного радовала глаз мачехи, немного касалась ее ожесточённого сердца. Поэтому она ни в какую не хотела снимать ее со стола.

       При этом Фекла требовала очень бережного отношения к этому куску пластика: на клеенку разрешалось ставить только тарелки, ложки и стаканы. Ни в коем случае чугунки, ножи и чайник. Естественно, готовить пищу на ней строго возбранялось. Только лично сама мачеха протирала ее после каждой трапезы. И если, на взгляд Феклы, Александра сильно ерзала по ней руками во время обеда, то немедленно слышался негромкий, но злобный окрик:

       - Шурка! А ну перестать своими граблями по скатерти елозить, – а если рядом не было отца, то:

      - Засранка! А ну встала со стола, взяла свою тарелку, и жри теперь на табуретке, раз не умеешь свои цапалки при себе держать.

       Но Саша не только часто кушала на табуретке – все свои домашние задания она делала тоже на этом нехитром предмете христианского быта, потому как к запретам, относящимся к клеенке было строгое табу на выполнение уроков на ней.

       Тем не менее, Александра хотела учиться, и, скорей всего не потому, что ей легко давалась учеба, а потому, что она хоть и была еще ребенком, но как-то внутренне понимала – это ее шанс. Шанс вырваться из этого захолустья; из этой почерневшей и покосившейся избы; из этого темного, забитого непосильным трудом, невежеством и беспробудным пьянством крестьянского сообщества. Шанс избавиться от этой злой женщины, обижающей ее почти ежедневно. И, наконец, забыть раз и навсегда это постоянное чувство голода… 

      Если вы думаете, что мачеха била Александру, то вы ошибаетесь. Она ни разу не подняла на нее руку, впрочем, и отец тоже. Но, наверное, уж лучше бы она ее била, потому как моральные страдания порою хуже физических. В этом смысле мачеха была профи и при любом удобном случае унижала Александру, называя ее не только засранкой – это было ее официальным именем, когда дома не было отца, но и уродкой, образиной, глупой, никчемной и этот список, как вы понимаете, очень длинный. А когда ей исполнилось двенадцать лет, и ее детское тело начало формироваться в женское – блядью и шлюхаю. Она всячески старалась показать и доказать Саше, что она ничтожество, козявка, которая живет на этой земле лишь только благодаря ее «доброте».

       Тут нужно принять во внимание тот факт, что старшие, а тем более родители, в те времена почитались, и слово отца или матери было законом. Перечить им, конечно же, было за гранью. Поэтому все эти бесконечные унижения мачехи Александра очень болезненно переносила, и она давно сбежала б из дома, как Маша, но ей нужно было во что бы то ни стало закончить семилетку.

       Трудно представить, что творилось в душе девочки-подростка: известно, что физическая боль имеет ограничения – наш организм устроен так, что когда она зашкаливает, то человек теряет сознание от болевого шока. Но боль душевная не имеет дна, она может быть бесконечной. И если наши физические раны со временем заживают, оставив лишь шрамы на теле, то очень часто разбитое, раздавленное сердце надсадно ноет всю оставшуюся жизнь...

       - Мама! А я получила пятерку по русскому! – искренне радуясь своей маленькой победе, прокричала Саша, как только вошла в избу. Для нее получить «пятак» по математике, физике или там географии, не составляла никакого труда, а вот по русскому или литературе – это, действительно, успех.

       Несмотря на то, что Александра знала, что мачеха относилась к ней, как к какому-нибудь давно надоевшему, не дающему покоя ни днем ни ночью, насекомому, она называла ее «мамой». Как вы понимаете, что и сама Саша кроме ненависти, которая порой просто разрывала ее маленькое сердечко, не испытывала никаких чувств к Фекле. Но тем не менее, она не могла ослушаться своего отца, который сказал всем своим детям называть Феклу «мамой». Ей конечно было проще сказать на чужую тетку «мама», т.к. та пришла в их дом, когда Саша была совсем еще малышкой и говорить-то еще совсем не умела. Маша уже соображала, что вновь появившаяся женщина будет ей новой мамой, но все равно, довольно легко выполнила приказ папы. А вот Клаве, Вале и Владимиру, было сложнее, потому как они были подростки, но никто не ослушался отца.

       Когда у Александры будут уже свои дети – Сергей и Ярослав, то в тех скупых воспоминаниях о своем тяжелом, голодном прошлом, которыми она с ними делилась, Фекла всегда в ее устах была только – «мачеха». Даже имя мачехи Сергей узнал только после смерти мамы, когда расспрашивал о ее детстве у старшей сестры – Валентины.

       И несмотря на все это, наивная радость подростка, которой нужно было срочно с кем-то поделиться, вырвалась из уст Саши этими искренними возгласами. Но не в добрый час она захотела поделиться своей радостью с мачехой. После разговора с ее отцом настроение у Феклы было не очень.

      - Пойди подотри своей пятеркой жопу, – даже не взглянув на Александру, ответила мачеха, которая в это время возилась возле печи. – Вот радости-то - полные штаны, пятерку она получила. Что мне прикажешь с нею делать? В щи добавить вместо мяса? Или вместо сушеной моркови в чайник ее бросить? Я же тебе с вечера сказала, чтоб в школу сегодня не ходила, а ты что, паскудница, учудила?

       - Но у нас сегодня контрольная была…

       - Не перебивай меня, засранка! Ишь, взяла моду перечить. Ты посмотри на себя, чучело. Какая такая еще контрольная? Что ты мне зубы заговариваешь. Небось мальчишкам бегала глаза свои бесстыжие строить, шалава. Давай, быстро схватила белье и бегом в баню стирать.

       Пока мачеха говорила, от радости в сердце Александры и следа не осталось, лишь какая-то тупая боль сейчас сжимала его, да желание заплакать стало комом в горле. Это заметила Фекла, и тут же сменив злой тон на радостный, продолжила:  

       - Ааа, обидели девочку. Ну давай, зареви… Только и можешь, что голосить, да в школу свою проклятую бегать, засранка. Ты такая же засранка, как твоя мать была.

       - Не трогайте мою мамууууу, – ответила Саша, села на лавку, и уж более не в силах сопротивляться желанию плакать, зарыдала, закрыв свое, в общем-то, совсем детское личико ладошками. 

       - Маамаааа, мамочкаааа, где же ты? Мне так плохо без тебяяяя, – плакала Саша, растирая слезы по лицу. – Я совсем одна осталааась. Валька уехалаааа в город, бросила меняяяяя однууууу здесь… Мамочкааааа ну где же тыыыыы, я больше не могууууу…

       - Можешь, – прозвучало у самого уха Александры. Она отняла ладони от лица и сквозь слезы увидела силуэт мачехи. За это время, пока Саша плакала, та притащила корзину с бельем и поставила рядом с ней.

       - Хватить выть, мама, мама… Давай, бери корзину и вперед - в баню. Горячую воду возьмёшь здесь, на печи два ведра стоят. Баня нетопленая, сама виновата, пробегала по своим школам. Я за тебя топить ее не собираюсь. Все, давай, иди, – и, считая разговор оконченным, мачеха вновь принялась возиться возле печи. Продолжая плакать, Саша взяла свою ношу и пошла к выходу. Она так и не успела раздеться, не говоря уже о том, чтобы съесть хоть краюху хлеба…

      Периодически всхлипывая, Александра побрела в баню, которая стояла метрах в двадцати от сруба. Она такая же была черная и покосившаяся, как и он, только в уменьшенном виде, но, в отличие от дома, где стены отдавали теплом и уютом, внутри ее был холод и все искрилось от инея. Баня была не топлена уже несколько дней и совершенно остыла. Саша открыла дверь и подумала: «Пока натоплю, пока постираю, свечереет, уроки некогда будет делать. Лучше я по-быстрому выполню домашнее задание, а потом постираю без всякой топки. Надо будет незаметно из избы взять портфель».

       Когда она вернулась в дом за горячей водой, мачеха была в своем бабьем куту, и Саша без труда вместе с ведром прихватила потертый, давно отслуживший портфель, который ей достался от старших сестер. Вернувшись в баню, она поставила парящее ведро на полок, накрыла его тазиком, чтоб не так быстро остыло, и тут же принялась делать уроки.

       Александра не впервой делала так домашнее задание. Часто, когда мачеха была без настроения, чтоб лишний раз не раздражать ее, Саша тайком брала свой портфель и бежала в баню. Летом, весной и осенью еще ничего писать в тетрадях на сырых, пахнущих дымом, дубом и березой полоках, только вот света уж очень мало, слишком маленькое это окошко в помывочной. А вот зимой, конечно, похуже – сильно зябнущие руки совсем не слушались, да и чернила в сильные морозы застывали на кончике пера, и постоянно приходилось отогревать их своим дыханием. Для деревни Строгино в конце января мороз в двадцать градусов считался оттепелью, так что Саше повезло в этом смысле, и в этот раз ей не пришлось постоянно дышать на кончик пера, что существенно ускорило выполнение домашнего задания. Закончив делать уроки и убрав портфель в сторону, Александра сняла тазик с ведра и пощупала воду – она была уже чуть теплая.

       «Вот блин, как быстро остыла», – подумала она и тут же, сняв ведро с полока, вылила в деревянное корыто. Достав часть белья из корзины, она положила его в корыто и побежала в дом еще за одним ведром с горячей водой. Вылитое второе ведро немного повысило градус в лохани, и, достав из него отцовское нательное белье, она слегка отжала его и положила на полок. Тут же Саша принялась натирать его хозяйственным мылом. Натерев, немного скомкала его, взяла валька, и принялась что есть мочи лупить им отцовские портки…

      Вообще-то, стирать в бане считалось большим грехом. К тому же, отец Александры был очень набожным человеком, в отличие от мачехи. Та не верила ни в кого – ни в Бога, ни в черта, только в деньги, хотя их у нее отродясь не было. И уже через год, как пришла в дом Костьевых Фекла, стирать по ее решению стали в бане. Отец вначале сильно противился этому, но мачеха была непреклонна, и он уступил. Вначале стирали старшие сестры, потом Маша, и сейчас эта обязанность легла на плечи Саши.

       В те времена стирка была одним из самых тяжелых видов ручного труда, отнимающая не только уйму физических сил и времени, но и здоровье. И та гора грязного белья, которое всучила мачеха двенадцатилетней Александре, предполагала, что она с ним провозится до позднего вечера.

       Так и вышло, Саша уже не чувствовала уставших рук, когда колотила последнее белье. Она не замечала холода, хотя была уже только в тоненькой кофточке, которая к тому же еще сильно намокла. Валек уже иногда прилипал к белью, т.к. в корыте вода совсем остыла, и мыльный раствор, которым были пропитаны вещи, стал вязким. Но еще нужно было убраться в бане после стирки: помыть чистой водой полоки, корыто и подмести… Руки нестерпимо ломило после того, как Александра, принеся ведро с водой из дома, стала мыть им баню – окоченевшие пальцы, которые она не чувствовала, при соприкосновении с горячей водой просто выворачивало.

       Уже начинало смеркаться, когда Александра, накинув платок и одев фуфаечку, с мокрым бельем в корзине вышла на улицу. Теперь ей предстояло идти немногим более километра на речку Вяльчиху, чтоб пополоскать белье. Взгромоздив тяжеленую корзину на санки, она взялась за веревку, привязанную к ним, наклонила свой корпус вперед и пошла, что-то негромко напевая. Только скрип снега да тихая, заунывная песня в начинающихся сгущаться сумерках выдавали идущей к реке, еще немного нескладной девочки- подростка, мечтающей однажды вырваться из этого ада.

       Когда Саша подошла к воде, то уже было совершенно темно, лишь яркий месяц да звезды освещали бескрайние сибирские снега, посреди которых, возле чернеющий тайги, блестела полынья. В этом месте тихая речушка почему-то никогда не замерзала, даже в самые лютые морозы. Яркий месяц не только освещал Александре окружающий мир, но он еще и существенно понизил температуру, показав на термометре, что прибит на здании управления колхоза, минус тридцать.

       …Руки совершенно не слушались, они просто были как деревянные, и Саша ими не только не могла выжимать выполосканное белье, но и держать его у неё толком не получалось. Каждый раз, когда Шура опускала его воду, то у нее от страха замирало сердце, что вот сейчас руки ее не послушаются, пальцы разогнутся, и драгоценные отцовские портки медленно уйдут под лед.

       Вначале, когда руки нестерпимо ныли от ледяной воды, она еще могла ими управлять. Но потом эта нестерпимая боль прошла, и вместе с нею Александра перестала чувствовать вначале пальцы, а потом и руки. Когда у нее чуть-чуть не уплыло под лед мачехино платье, Саша вновь взмолилась:

      - Мама! Мамочка моя родненькая! Сделай так, чтоб руки мои меня слушались. Мне очень надо дополоскать белье. Мачеха меня со свету сживет, если я этого не сделаю. Ну, пожалуйста. Ведь ты всегда меня выручаешь, мамочка моя родненькая. Ну сделай так, чтоб мои пальцы шевелились…

       Хоть эта молитва и не была обращена к Богу, но посреди бескрайних сибирских снегов и тайги, в трескучий мороз, Он все же услышал этот крик души девочки-подростка, наполненный болью и отчаяньем. И через пару минут к Александре вернулась способность шевелить пальцами, боль и одеревенение ушли… и она тут же принялась полоскать дальше…

       Несмотря на то, что отец Саши был глубоко верующим человеком, она была атеистка. И дело даже не в том, что в тогдашней школе, которую она так любила, говорили, что Бога нет. Ее детский разум никак не мог понять, почему в мире такая несправедливость? Ведь если бы был Боженька, то Он этого бы не допустил… Почему, к примеру, ее маму вместе с ее младшим братом убила молния? Почему ее отец, в общем-то, хороший человек, привел в дом эту ведьму? Почему он так любит и чтит Бога, а сам весь такой больной, хотя еще совсем не старый человек? Почему Валька не взяла ее с собой в город? И этих почему были тысячи в головке девочки.

       Но маленькому, беззащитному человечку в атом аду на земле кто-то был нужен. Кто его всегда выслушает, всегда поймет, всегда утешит и ободрит. Кто всегда встанет на его защиту. Нужен был тот уголок покоя и мира, где он мог бы всегда укрыться. И этим уголком, еще с раннего детства, как только Александра начала говорить, была ее погибшая мама, которая стала для нее неким Богом.

       Примерно через пару часов с тех пор, как Саша ушла полоскать белье, возле черного, покосившегося сруба на окраине деревни Строгино вновь послышался скрип снега, и еще совсем детский голос тихо и заунывно пел:

«Из-за леса, леса темного,
Из-за садика зеленого
Собиралась тучка грозная
Со снегами со сыпучими,
Со морозами трескучими.
Грозно туча ворочалася,
Дочка к матке собиралася.
Пособравшись, дочь поехала,
Поехала, не доехала…»
 

       …Саша все так же шла, нагнувшись вперед, волоча за собой санки, на которых стояла корзина с бельем. Старый, весь побитый молью шерстяной платок, доставшийся ей от Клавки, совсем сбился у нее на бок, обнаружив на аккуратной подростковой головке темно-русые кудрявые волосы. Фуфаечка тоже была расстёгнута, несмотря на все усиливающийся мороз. На ее личике не осталось и следа от душевных и физических мук – оно было умиротворено и полно решимости. Александра остановилась возле самого дома, внимательно посмотрела на черные линии веревок, подсвечиваемых все тем же молодым месяцем – ей еще предстояло развешивать белье.

Глава IV

       В общем-то, у Сергея не было выбора, когда он поехал поступать в электронно-технический институт города Новосибирска. Не в смысле того, что не существовало других альтернатив, наоборот, в те времена – хоть пруд пруди, а в смысле того, что в этом институте учился его брат, а в городе жили три тетки да куча двоюродных братьев и сестер. И будущая профессия тоже не была выстрадана бессонными ночами, хотя самолетостроительный факультет, на который он поступил, косвенно все же касался его детской мечты – быть военным летчиком. И все же это поступление в институт было спонтанным, потому как Сергей и понятия не имел, кем он хочет стать после окончания школы. Почему так? Ведь все-таки в детстве он мечтал летать на военных самолетах.

       Скорее всего, свою роль в этом сыграла обратная сторона полученных им медалек под названием: «За обеспеченную и беззаботную жизнь» и «Уличные университеты». Безусловно, первую Серега получил благодаря своей маме: все свое детство и юность он с братом ни в чем не нуждался несмотря на то, что она многие годы тянула их обоих одна. У них всегда на столе была хорошая еда и хорошая импортная одежда, которая была доступна в те времена далеко не всем по причине товарного дефицита. Но для этого матери приходилось пахать, как ломовой лошади, и она практически не бывала дома.

       Отсутствие контроля с её стороны, в свою очередь, дало право улице заняться «воспитанием» вполне себе сформировавшегося оболтуса. В курс ее лекций не входили вопросы: «Кем ты хочешь стать, когда закончишь школу?», или «Как ты собираешься дальше существовать и на какие средства?», или «Куда пойдешь учиться дальше?»… Кстати, эти вопросы не задавала и обеспеченная, сытая жизнь. Но зато улица научила: «Где и как достать домашнего винца или самогона? Как смотаться со школы с уроков? У кого раздобыть планчика и с кем сегодня резаться в секу?»

       После курса таких «лекций» Сергей и понятия не имел, чем ему заняться или куда пойти учиться? За него решила этот, в общем-то очень важный, вопрос его мать, которая мечтала дать своим детям высшее образование. И поэтому – Новосибирск, где жили ее сестры, и поэтому – НЭТИ, в котором учился его старший брат.

       Естественно, Сергей сильно отстал в общеобразовательной программе, потому как последние два года вообще толком не учился. В те времена с коррупцией в образовании было жёстко, и абитуриенты понятия не имели, что можно как-то за деньги купить вступительные экзамены. Поэтому мать наняла репетитора, который за месяц натаскал Серегу так, что он смог поступить в НЭТИ при конкурсе четыре человека на место.  Естественно, дальнейшая учеба в институте у него не пошла, потому как уже все задания были индивидуальны, и уже за тебя никто не сдаст твою лабораторную работу или зачет. В итоге, его отчислили из института после первого семестра…

       В отличие от Сергея, его мама шла к своей мечте шаг за шагом, лишь только стала толком осознавать окружающий ее мир. Эта мечта не была так романтична, как у него, и ей не грезились какие-нибудь театральные училища или там балетные труппы. Ее мечта была вполне приземлена и вполне банальна.

       Если Сергей на алтарь своей мечты не положил ровным счетом ничего, ну, окромя каких-то грез, и она, естественно, растворилась где-то при очередной раздаче в секу, то на алтарь своей мечты его мать положила не меньше, чем, к примеру, олимпийский чемпион, который истязал в течение многих лет свое тело тяжелыми тренировками. Только вот эти страдания не столько были физическими, хотя не без этого, сколько душевными. Она, в отличие от ее старшей сестры Марии не сбежала от мачехи в няньки, которая закончила только два класса общеобразовательной школы. Она стоически продолжила свою учебу несмотря на то, что почти вся работа по дому была взвалена на ее плечи, несмотря на ежедневные попреки, оскорбления и унижения безграмотной, озлобленной беспросветной нищетой женщины.

       И если Сергей в своей мечте был движим юношеской романтикой, то её к своей заветной цели толкало ежедневное чувство голода и обиды. Эта цель была – уехать в Новосибирск к своей сестре Вале и поступить в кулинарное училище. Чтоб навсегда забыть это мучительное подсасывание в районе живота, не дающее покоя ни днем, ни ночью, чтоб уж никогда более не видеть и не слышать эту злую, сварливую женщину.

                                                                 * * *

       - Ну что, дочь... Я свою родительскую обязанность исполнил, – сказал Михаил, сидя за столом, на котором уже не было той пресловутой клеёнки, из-за которой Саша все последние годы делала уроки на табуретке, стоя на коленях. – Я тебя поставил на ноги, дал образование, пора и честь знать. Хватит сидеть на горбу у престарелого родителя. Завтра Иван едет в район на подводе, поедешь с ним. Там он отведет тебя к Виктору, который вечером на полуторке поедет в Новосибирск. Помнишь дядю Витю?

       - Помню, – совсем негромко ответила Александра, еще не веря, что это происходит на самом деле.  

       - Так вот. Дядя Витя отвезет тебя к Вале. Он мне обещал разыскать ее в городе. Пока не поступила в училище, поживешь у нее…  Валька-то молодец, с мужем уже имеют цельную свою комнату в коммуналке. Кто бы мог подумать, что она так быстро выбьется в люди. Муж не абы кто, а слесарь на заводе, да к тому же бывший моряк. Правда, как я слышал, любит горькую. Да кто ж ее не любит? Ничего, молодо – зелено… главное, что мужик работящий. Правда, опять же, слышал жадноват… так оно и к лучшему, не протрындит заработанные, кровные. А Валька молодец, сейчас устроилась продавцом. Молоко, значит, там продает… да и Клавка с Володькой тоже хорошо зацепились в городе, тоже не посрамили отца… Правда, Машка все еще в няньках в Сидоровке, но ничего, это тоже дело... Так что ты меня, Шурка, не подведи. Ты одна из Костьевых образованная, и, как я понимаю, аттестат у тебя справный. Так вот тебе мое родительское благословение, – и он, встав с лавки, направился в угол избы, где висела икона.

       После этих слов Александра упала на колени, опустив голову. Отец, сняв икону, подошел к ней и трижды совершил крестное знамение ликом, смотревшим сквозь мутное стекло на еще совсем девочку строгим, холодным взглядом. Далее, подставив икону для поцелуя Саше, дрогнувшим голосом произнес:

      - Благословляю тебя, дочь! С Богом!

       Поцеловав икону, Александра, сама не помня себя от радости, вскочила на ноги и бросилась собираться в дорогу. Мысли путались, сердце в груди стучало отбойным молотком, ноги перестали чувствовать вес тела, и весь мир вокруг был в каком-то сладком тумане. Словно во сне, она собрала свой узелок, где был комплект сменной одежды, немного картохи, краюха хлеба да кусочек сала. (То ли от радости, что ненавистная падчерица наконец-то уезжает, то ли каменное сердце мачехи напоследок дрогнуло, она выделила из запасов небольшой пожелтевший от старости кусочек сала.) В этот узелок вместилась ее любимая книжка: «Занимательная арифметика», подаренная ей учительницей по математике, фотография всего семейства Костьевых, где была изображена ее мама, а самой Саши еще и в помине не было, и ее гордость, ее надежда – аттестат, в котором кроме круглых пятерок красовались две тройки: по русскому языку и литературе. Ни в этом узелке, ни на самой Александре, по-прежнему не было трусиков… ей было четырнадцать лет…

       А вот любимая мачехина клеенка пропала ни за что: приперся как-то раз в гости к ним старый друг Михаила – Степан, что на ферме работает скотником. Как водится, он был сильно выпивши и почему то не в духе. Хотя, если не в духе, то что по гостям-то шастать? Сиди дома, донимай свою жену спокойно, кричи на детишек, да глуши водочку потихоньку, пока не грохнулся в беспамятстве на кровать. Так нет, потянуло его к Костьевым за каким-то лешим.

       Ну, в общем, приходит это он значит в гости с поллитрой, а Михаила нету дома. Ему Фекла-то и говорит:

      - Давай, Степан, иди домой, хозяин что-то задерживается с работы. Завтра придёшь.

      - Как завтра? Ты что, Феня, такое говоришь? У меня поллитра с собой, до утра она скиснет.

      - Не скиснет, иди домой, а?

      - Ладно, шучу, разговор есть у меня до твоего мужа безотлагательный. И ходить туды-сюды я не собираюсь, – уже серьезно произнес Степан почти трезвым голосом, и какой-то недобрый огонек блеснул в его глазах. Фекла подумала несколько секунд, покривлялась губами, и неуверенно ответила:

      - Ну хорошо, заходи, – хотя что-то ей подсказывало, что, как минимум, черти принесли незваного гостя.

       Степан вошел в дом, сел на лавку, достал из пиджака поллитру, поставил ее на стол и впялился своими серыми глазами в противоположную стену. У Феклы аж сердце екнуло, когда она увидела, как бутылка из темно-зеленого стекла приземлилась на клеенку.

      - Ты что ж, окаянный, совсем свои бельма залил? Ты что, не вишь, куда водку свою ставишь?

       Залил не залил Степа свои бельма, но после этих слов они у него полезли от удивления на лоб:

       - Как куда я поставил водку? На стол я ее пристроил. А по-твоему, куды ее, в печь, что ли? Давай ухват, сейчас сделаю. Пока твой муж вернется, как раз вскипит.

      - Ты мне тут шуточки свои оставь. Вон, лучше прибереги их для своих доярок. Ты что, не видишь, что стол клеенкой покрыт?

       - Ну…

       - Баранки гну. Не для твоих бутылок я ее стелила.

       - А для чего ж?

       - А для того ж, убирай ее, говорю, со стола быстрей, окаянный!

       Еще раз блеснул недобрый огонек в глазах Степана и он неохотно убрал бутылку опять себе во внутренний карман пиджака. Вместе с этой темно-зеленой посудиной он спрятал свою ненависть к этой цветастой скользкой скатерти и ее хозяйки. Да оно и верно: пришел, понимаешь, к старому другу печаль-тоску разогнать, а тут эта карга со своей клеенкой еще на больной мозоль наступает. 

       «Вот Мишка, – думал Степан, – развел тут матриархат. Мало того, что эта ведьма всех его детей, окромя Шурки, выжила из дома, так она еще и на старых друзей бросается, что бешеная собака. В кои веки пришел к нему в гости, а она вместо того, чтоб на стол что поставить, визжит, как свинья. Ну, хорошо, ну, погоди ты со своей скатертью. Я тебе устрою «бельма залил». Мишку-то я хорошо знаю, еще тебя и в помине не было, когда мы пацанами на реку за пескарями бегали. Еще и духу твоего не было в ентом доме, когда мы с ним за этим столом не одну литру осушили…»

       Конечно, насчет пескарей Степан загнул: он был откуда-то аж из под Бреста, и как он оказался в деревне Строгино, и почему - никто не знал. В общем, темное дело. Но точно то, что Степан никак не мог в детстве с Михаилом ловить пескарей, потому как их разделяли в это время многие тысячи километров. Однако, насчет опустошённых литров он практически не врал самому себе, так как несколько раз выпивал с хозяином дома вот за этим самым столом и до того, как Фекла появилась в нем, и после.

       Откровенно говоря, эта пресловутая клеенка стала последней каплей, чтоб «ангельское» терпение Степана превратилась в гремучую смесь под названием «месть». Фекла уже давно достала его, из-за нее он почти потерял друга. А может, во всем виновато было его хреновое настроение, кто знает. Но безусловно одно, что за все годы знакомства с Михаилом, Степа хорошо знал одну особенность его характера, когда тот выпьет.

       Вообще-то, Костьев Михаил был малопьющим человеком. Да, в молодости, конечно, поддавал крепко, но со временем с этим делом он почти подвязал, потому как здоровье стало сильно хромать, и эта треклятая его особенность, когда выпьет. А именно: стоило градусам попасть в его организм, как он сразу терял берега и начинал пить горькую, пока не рухнет без чувств. При этом у него крепко ехала крыша на бок, а из его души лезли всякие такие бесы. В этом состоянии он мог отчебучить все, что угодно, пропить что угодно и кого угодно. Зная эту свою «особенность», Михаил почти не пил, чтоб, так сказать, не рисковать. И вот именно сейчас Степан решил использовать эту фишку, чтоб поставить на место эту обнаглевшую Феклу вместе с ее скатертью. А может, просто ему скучно стало, опять же, кто знает.

      Когда почти приговорили третью бутылку, Степа решил действовать, и тот самый недобрый огонек, который, казалось, совсем уже потух, вновь заиграл в его серых глазах за всеми этими: «Я тебя, Миха, очень люблю и уважаю. Ты хороший мужик, жаль, конечно, что не с Бреста. У тебя золотые руки…» И тут вдруг, как гром средь ясного неба, сильно растянутыми, иногда жеваными словами, прозвучало:

       - Аааа почеееему ты, Мишка, позволяеееешь верхо… верховодить в твоем доме бабе?

       - Хто тееебе такое сказал? – подняв свое лицо со стола и приподняв правую бровь, спросил Михаил.

       - Как хто? Я жеее… я же вижуууу.

       - Что виииидишшшь?

       - Все вижууу. Вот почемууу она убрала скатерть со столааа? Это значииит, она не токмо меняяя не уважает, но и тебяяяя.

       - Как убралаааа?! Когда убралааа?! – искренне удивился Михаил, совершенно забыв, как Фекла сняла клеенку со стола, когда они начали пить. Внимательно исследовав стол, который все время норовил почему-то исчезнуть из поля зрения, он во все горло проорал:

       - Фекла! Фекла! А ну подь сюды!   

       Все это время мачеха Александры, зная про то, что делает с мужем водка, тихо сидела в своем бабьем куту, перебирала свою косу и тихо материла на все лады вечернего гостя. Но еще больше материла себя за то, что впустила его в дом, а не спустила со ступенек. Немного приоткрыв занавеску, которая разделяла кут с горницей, и высунув наружу только свою голову, она спросила:

       - Чего тебе?

       - Где скатерка!?

       - Я убрала.

       - Куды?

       Ей конечно хотелось сказать: «На кудыкину гору», но опять же, зная, что сейчас лучше градус раздражения у мужа не повышать, спокойно произнесла:

       - В сундук.

       - Быстро вернуть ее на стол! – в гневе прокричал Михаил. Понимая, откуда дует ветер, Фекла смерила ненавидящим взглядом Степан и скрылась за занавеской.

       Клеенка долго не пролежала на столе. Буквально через двадцать минут она уже валялась на полу, а на ней отбивали топотуху два вдрызг пьяных мужика. Еще через полчаса ненавистная Степану цветастая скатерть горела в русской печи, что ознаменовалось черным дымом, летящим из трубы.

       Но эта копоть не улетела безвозвратно в атмосферу, а невидимыми хлопьями села на уже и так черную душу мачехи. Эта копоть еще более заострит зубья на пиле, которой уже буквально наутро будет пилить Фекла своего мужа и Александру. Вообще-то, эта пила ни на один день не останавливалась, и по сути все, что происходило в доме, делалось под аккомпанемент ее визга. Лишь только когда Михаил напивался, она брала таймаут. Эта копоть, как бальзам, легла на душу Саши, и она не помнила себя от счастья, когда наблюдала, как чуть тёпленький отец вместе с таким же пьяным в стельку дядей Степой выделывают всякие такие штуки ногами на мачехиной клеенке. Все же странно, вроде одна копоть, а какое разное действие она производит. 

      Не знал Степан, когда подначивал Михаила с этой треклятой цветастой скатертью, что в тысячи раз более чем он, ее ненавидела Александра. Не знал он, что уничтожил в доме Костьевых по сути культ клеенки, и что даже после этого Фекла все равно не разрешит Саше делать за столом уроки.

        Михаил закончил тот вечер в пивной, вернее, не совсем в ней, а рядом, лежа на снегу без шапки и ватника. И если б не добрые люди, которые его подобрали, то, скорей всего, замерз бы. Когда он утром открыл глаза, то совершенно не помнил о том, что сжег в печи клеенку и что валялся возле пивной в снегу. Но об этом ему тут же напомнила Фекла, врубив на полную свою пилу, и ее визг делал невыносимым и так сильную головную боль. А вот когда Степан открыл глаза у себя дома, то пилить его было некому, потому как каждый раз, когда он напивался, жена с детьми, чтоб не будить лиха, пока оно тихо, уходили ночевать к соседям…

       Не более шестидесяти километров было до Новосибирска от районного центра. И вроде бы выехали в пять часов вечера, но вот только прибыли в город под утро. Виною всему была, как выражался дядя Витя: «консервная банка, на которой Керенский сбежал из Кремля». Правда, он бежал вовсе не из Кремля, но сути дела это не меняло, и автомобиль ГАЗ-АА, в простонародье называемый «Полуторка», по факту абсолютно отказывался ехать. 

       В его тяжелом случае, а этот авто прошел почти всю Великую Отечественную, дяде Вите не помогали не только монтировка вместе с молотком, но и семиэтажные маты. И практически строго по графику, после каждых пройдённых пяти-шести километров, полуторка начинала реветь словно медведь-шатун в зимнюю стужу, потом она бахала, будто сто пятидесяти двух миллиметровая гаубица, и тут же, как-то жалобно взвизгнув, становилась старушка колом.

       Дядя Витя моментально покрывал «консервную банку» отборным матом, непременно вспоминая за Керенского, сетуя на то, что он не забрал с собой нахрен этот чудо автомобиль почему-то в Швецию. Далее он выскакивал из кабины, подымал капот и принимался копошиться во внутренностях старенькой, прошедшей и Крым, и рым полуторки.

       Все это время Александра сидела в кабине и тихо улыбалась. Но она улыбалась не потому, что вся эта «борьба» видавшего виды автомобиля со старым водителем выглядела на самом деле комично, а потому, что ее заветная мечта начинала сбываться. Она, в общем-то, и не замечала всей этой суеты, не слышала эти семиэтажные маты. Разве что только Керенский немного тронул ее сознание – тотчас всплыли какие-то даты, имена, связанные с этой фамилией, но они задержались всего на несколько секунд, уступив место мечте.

       В ее маленькой, совсем еще детской головке, в розовом цвете пролетала темно-серая форма ученицы ремесленного училища, которую она видела однажды в районе на одной девушке. Особенно ей тогда запомнились ботинки, в которых она была. Они были такие красивые, такие новые, как будто из сказки. Александра под непрекращающийся жесткий мат видела себя стоящей у огромной плиты, важно что-то помешивающей, и дающей указания кому-то. Она представляла, как без всяких ограничений будет есть котлеты, которые за все свои четырнадцать лет пробовала лишь дважды. Как она потом будет наставницей у такой же юной, еще совсем глупенькой, практикантки…

       В этих мечтах ни на секунду не было места для мачехи – она навсегда останется в прошлом. Нет, злобы не было на нее у Саши. Стареющая, безграмотная, озлобленная женщина просто умерла в детской груди. Как будто ее никогда и не было. Вернее, была, но как-то не взаправду, словно она читала где-то про нее, в какой-то книжке, а в какой - уж и не помнит.

       Примерно около четырех утра дядя Витя наконец нашел тот дом, где жила старшая сестра Александры – Валентина. Оставив Сашу в кабине, он пошел искать ее. Через минут двадцать послышалась из темноты все та же крепкая шоферская брань и, судя по тому, что каждый новый мат был на октаву выше, ничего хорошего это не предвещало.

       Оказывается, Валентина уже уехала на молоковозе торговать по дворам, а ее муж вернется со смены только часам к десяти – предстояли новые поиски по всему городу. Уже было часов шесть утра, когда они заехали в какой-то двор и увидели молоковозку. Полуторка подъехала почти вплотную к ней, остановились, Александра открыла дверь машины, и тут же услышала родной, знакомый голос:

       - Молоко!... Молоко!... Молоко! – каждые несколько секунд выкрикивала Валя, одновременно рассчитывая покупателей и ловко наливая в подставленную посуду белую, пахнущую детством и деревней, жидкость. Со всех подъездов медленно, словно сонные мухи, вылезали жильцы: кто с бидончикам, кто с банкой, кто просто с кастрюлей. Так обыденно перевернулась страница под названием «детство» и началась абсолютно новая жизнь под названием «юность», в которой уже никогда не будет отца и мачехи. Теперь и всегда Александра только сама будет принимать решения

Глава V

        Серега стоял во дворе возле стола и ел пирожные «Корзинка». Как это часто бывает в детстве и юности, ему было очень некогда, и поэтому его рот был набит до отказа сладкой смесью, а губы были белы от крема. Он с трудом шевелил нижней челюстью, понимая, что грубанул, втолкнув в два приема все пирожное. Но нужно было еще успеть расправиться и со вторым, которое он уже успел схватить со стола.

      В другой руке он держал стеклянную бутылку из темного стекла, на которой была наклеена этикетка с веселой, улыбающейся рожицей с длинным носом, с надписью «Буратино». Но если читатель думает, что в этой бутылке была газированная вода, чтоб запить эту сладкую прелесть, то он ошибается: В ней был бензин разбавленный машинным маслом.

       Дело в том, что Сергей забежал домой, чтоб подзаправить своего железного коня, который в виде мопеда «Верховина-6» ждал его на улице. Но не только он томился ожиданием: примерно на таких же железных конях различных модификаций и года выпуска сидели друзья-товарищи и что-то энергично обсуждали, размахивая руками, несмотря на сильную жару.

      В принципе, все шло по летнему расписанию: в это время дня, почти ежедневно, уличная братва собиралась возле дома Пожидаевых, чтоб потом всем скопом махнуть на пруд купаться. В последней момент Серега, заглянув в бак, понял, что ему не хватит бензина на поездку. Поставив мопед на подножку, он крикнул братве, которая уже фырчала и дымила на всевозможные лады своими верными стальными друзьями:

       - Пацаны! Подождите! Я сбегаю за бензом во двор, а то мне не хватит, – и с этими словами он растворился за калиткой. Друзья-товарищи заглушили свои мопеды и принялись интенсивно обсуждать, куда именно они сегодня поедут купаться.  Пробегая по двору с полной бутылкой бензина, Сергей увидел на столе небольшую картонную коробку с пирожными – он даже сам не понял, как оказался возле стола. Понимая, что сильно ограничен во времени, потому как пацаны все уже были на низком старте, он принялся интенсивно запихивать эти сладкие, эти такие вкусные штуки себе в рот.

      Конечно же, эти корзинки не свалились с неба. Просто пока Серега в гараже сцеживал бензин из канистры, пока разбавлял его машинным маслом, с работы приехала его мать. Видя, что ее сын где-то во дворе, она оставила коробку с пирожными на столе, а сама зашла в дом.

       Со второй корзинкой Сергей поступил точно так же, как и с первой, и впихнул ее в себя в те же два приема. Выйдя во двор, мать застала его именно в этой позиции – с набитым сладкой смесью ртом и белыми от крема губами.

       Подойдя к нему, она ловким движением выхватила бутылку бензина из его рук, сразу же начав подносить ее к своим губам.

       - Ммммм, – только успел негромко промычать Сергей…

      Обратив внимание на это странное подвывание сына, она на секунду остановила движение руки, улыбнулась, и тут же принялась жадно глотать бензин…

      Через три или четыре глотка она поняла, что с напитком что-то не то. Мать Сергея отняла бутылку от своих губ, удивленно посмотрела на сына, и, бросив ее прямо на асфальт двора, побежала в огород… Бутылка разбилась вдребезги, и звон бьющегося стекла сменил все это время непрекращающееся «Ммммм», на:

       - Бензин!

       Долго, очень долго выворачивало маму Сергея в огороде. Произошедшее очень сильно ошарашило его. Сергея словно долбанули чем-то тяжелым по голове, и он все это время стоял, не шелохнувшись, тупо смотря на разбитую бутылку. Он никак не мог понять, как это могло произойти, и как он не смог остановить мать? Почему он всего лишь мычал, словно молодой бычок, отставший от стада? Почему не выхватил из ее рук бутылку с бензином, раз уж не смог ничего сказать членораздельно?

       Вернувшись из огорода, Александра со слезами на глазах посмотрела на Сергея как-то грустно и, покачав головой, негромко сказала:

       - Какой же ты подлец, – и, вытирая слезы ладонями, пошла в дом…

      А он не нашёлся, что ей ответить. Что он вовсе не хотел этого. Что это роковая случайность, что это проклятое пирожное во всем виновато… Столько лет прошло, а этот случай, как какой-то горький корень, до сих пор живет в сердце Сергея.

                                                        * * *

       «Еще одну и все, – думала Александра, уплетая четвертую котлету. – И все же, какие они вкусные. Ну как, как ими можно наесться?» – не удержавшись и беря уже пятую, вновь подумала она, оправдывая свое действие.

       Но пятью котлетами дело не закончилось, и Саша съела семь штук подряд.  Потом ей стало плохо и ее стошнило… Это был первый рабочий день практикантки Александры Костьевой в заводской столовой, находящейся где-то на окраине города Новосибирска. Хотя котлеты на самом деле вовсе не были такими вкусными, как они ей показались: в подобных столовых для работяг, как водится, такое мясное изделие сильно разбавляли хлебом и всякой другой ерундой. Поэтому вкусовые и питательные качества этого продукта оставляли желать лучшего.

       Но для Саши они были необычайно вкусны. Ей казалось, что она попала в маленький рай, где полно всякой замечательной еды. Все, все в этой чудесной столовой ей нравилось: и многообразие яств – целых пять различных блюд, это не считая салата из капусты. И повара, и огромные кастрюли с борщом и компотом, и такие же большие разделочные ножи, и здоровенные плиты, которых она никогда не видела… Но больше всего ей нравилось это незнакомое чувство уверенности, что голод, который преследовал ее с самого детства, навсегда остался в прошлом.

       У Валентины, в крохотной комнатушке, Саша прожила почти четыре месяца, пока не поступила в поварское училище и не переехала в общежитие. Прилагательное «крохотной», как нельзя лучше подходит к описанию нового жилища Александры: размерами комнатушка была два на три метра. В ней, помимо Шуры, старшей сестры Вали, ее мужа Бориса и их только что родившегося сына Юры, находились: хромой шифоньер, койка молодых, стол с двумя стульями, детская коляска, ставшая по совместительству детской кроваткой, и раскладушка. В общем, свободное пространство в ней вообще отсутствовало, и, чтоб, к примеру, добраться до койки для того, чтобы хотя бы присесть на нее, приходилось идти прямо по стульям.

       Эта комнатушка находилась в типичной коммунальной квартире тех лет. Естественно – общая кухня, душевая и туалет на восемь комнат. Но это обстоятельство вовсе никак не омрачало счастье Александры. По сравнению с деревней, ее нынешняя жизнь была для нее сплошным праздником. Ее радость ни на секунду не становилась меньше, несмотря на бессонные ночи, из-за постоянного плача маленького Юры. С ее губ не сходила улыбка, когда она утром стояла в очереди в туалет или слушала очередную брань на кухне. И каждый раз, когда Валя заносила в комнату сковородку с жареной, а не вареной картохой, как делала мачеха, Саша звонко смеялась и хлопала в ладоши.

       Все эти четыре месяца Александра нянчилась с маленьким Юрой, а в те редкие дни, когда Борис бывал дома, она колесила с Валей по городу и помогала ей торговать молоком. Ездя по Новосибирску, Саша с удивлением рассматривала все эти огромные пятиэтажки, ее еще детское воображение поражало количество прохожих на улицах. Она и подумать не могла, что в мире живет столько людей. А магазины? Это не сельповский лабаз, в который она несколько раз заходила. Это нечто невероятное, все эти зеркала, стеклянные витрины, огромные залы... Для Александры открылся совершенно новый мир, о существовании которого она даже не подозревала.

       В училище ей выдали примерно такую же форму ученицы ремесленного училища, которую она когда-то видела и о которой мечтала. Назначили стипендию, и у нее, впервые в жизни, появились свои деньги. Конечно же, стипендия была крохотная, но эти гроши ей придавали чувство самостоятельности и уверенности в том, что уж более никогда она не вернется в деревню. А главное, что уж более никогда ее не будет унижать и оскорблять мачеха.

       Быстро пролетели два года учебы в училище, и по окончании оного Александру по распределению направили на работу на остров Сахалин. Ее ничуть не смущало то обстоятельство, что она едет к черту на кулички. Хотя ей было только шестнадцать лет. Даже наоборот – чем дальше, тем лучше, чтоб уже не было ни малейшего шанса вернуться к прошлой жизни.

       Ведь все эти два года учебы ее незримо преследовала тень мачехи. Письма отца, написанные детским, корявым почерком, которые она изредка получала от него, просто были пронизаны жалобами о плохом его здоровье. В сущности, они были неким исповеданием сильно больного человека перед врачом. Саша понимала, что если отец попросит ее вернуться обратно в деревню, то она не сможет ему отказать. И тогда все пропало. Тогда все начнется сначала, и то, от чего она с таким трудом убежала, вернется вновь. Тогда ее детской мечте уж точно не дано будет осуществиться.

       После этих писем ей почти всегда снились сны, как она возвращается в Строгино. Как она упирается, неистово крича и плача, когда ее все тот же дядя Витя садит все в ту же полуторку, чтоб ехать обратно в деревню. В этих снах он уже не был тем добродушным водителем, воюющим со своим стареньким грузовичком. Его лицо уже не вызывало улыбку – оно было зловещим, и вместо потешного Керенского, которого он все время вспоминал, из его уст периодически слетало:

       - Фекла казала привезть… Фекла казала привезть, – и все. Он повторял эту фразу каким-то мертвым, механическим голосом, через определенное время, словно старая пластинка заела на патефоне.

       От этого «Фекла казала привезть» Саша всегда просыпалась вся в холодном поту от страха. Ее совсем еще юное сердечко трепыхалось в груди, как птица в клетке. Она сразу же поспешно вскакивала со своей кровати, чтоб случайно не заснуть и не увидеть вновь этот ужасный сон. Похлопав заспанными глазами, она принималась быстро ходить взад-вперед по комнате, думая про себя: «Это всего лишь сон… всего лишь сон. Нет, она никогда не вернется в деревню. Все, все давно в прошлом. Сейчас немного похожу и лягу… Этот кошмар больше не приснится… нет, больше не приснится…»

       Девчонки, которые жили вместе с ней в комнате, как правило тоже просыпались от ее ночного топота, и сонно бурчали:

       - Опять Сашка в деревню к мачехе поехала…

       Александре было искренне жаль отца. Жаль, что несмотря на то, что его тело практически разваливается на куски, он должен был ходить на работу. Жаль, что этот деревенский фельдшер ничем ему не может помочь и только еще больше калечит, назначая бесполезные, а порою безумные снадобья. Саше, далёкой от всех этих врачеваний, и к тому же еще совсем юной, хватало ума, чтобы понять, что этот фельдшер - абсолютный невежда в области медицины.

       Это был совсем старенький, почти выживший из ума человек, который стал жертвою проводимых царским правительством реформ, и оказавшийся в Российской глубинке с земским врачом в качестве его помощника еще в далеком 1910 году. Доктор давно уж умер, а Советской власти было недосуг присылать нового – надо было отстаивать завоевания революции. А потом началась коллективизация, следом за ней война, затем – разруха, так что не до врачей было. И хоть на дворе был уже 1956 год, но как-то так вышло, что между всеми этими великими стройками, освоением целины, совсем забыли, что окромя старенького фельдшера в деревне Сидоровка на двенадцать верст вокруг никаких медицинских работников нет.

       Сашу злило то, что в противовес отцу, мачеха обладала отменным здоровьем. Она никак не могла понять, почему такая злая женщина, в жизни никому не сделавшая ничего хорошего, имеет то самое «сибирское здоровье», которое все друг другу желают? А ее отец, в общем-то, хороший человек, в свои пятьдесят два уже одной ногой находится в могиле. Это обстоятельство еще более утверждало в ее сознании, что никакого такого Бога не существует. Что если б он был на самом деле, то никогда бы не допустил такой несправедливости. 

       Говорят, что у каждого доктора есть свое маленькое кладбище – это все те, кто им по большому счету был умерщвлен неправильно поставленным диагнозом, назначенным лечением, так называемой «врачебной ошибкой» и т.д. Но если уж у квалифицированного врача существует такое кладбище, то у престарелого фельдшера и подавно, и весьма внушительных размеров.

       В этот самый погост и лег отец Саши, когда она уже была на Сахалине. Разве могла Александра знать тогда, в четырнадцать лет уезжая из дому, что она в последний раз видит своего отца, когда тот усаживал ее на телегу к дяде Ване. Что он вовсе не накручивает себе, жалуясь о своих болячках, а наоборот – сильно преуменьшает.

       Врач-патологоанатом был сильно удивлен тем, что при такой патологии человек может не только жить, но еще и каждый день ходить на работу. У Михаила оказалось одно легкое – второе так и не раскрылось после рождения. И эта одышка, мучившая его всю жизнь, была связана вовсе не с сердцем, которое так упорно «лечил» престарелый фельдшер. С сердцем как раз все было хорошо, а вот печень вместе с остальными органами были, словно фарш. Конечно, не факт, что именно снадобья довели их до такого состояния, но то, что они были своего рода катализатором процесса распада внутренних органов – это точно. А вот как раз то единственное, что было здорово – сердце, сыграло в судьбе Михаила злую роль: оно никак не хотело останавливаться, когда по сути весь организм был практически мертв, и последние годы его жизнь была одна сплошная, невыносимая, бесконечная боль…

        На остановке провинциального городка, что в сорока километрах от Южно-Сахалинска, вышла из автобуса совсем молоденькая девушка, даже, можно сказать, еще подросток. Она была небольшого росточка и в руке держала такой же небольшой чемодан. Одета была девушка в темно-серое пальто с железными выпуклыми блестящими пуговицами. Это пальтишко уж очень походило на какую-то короткую шинель, которая слегка мешковато висела на ее плечах. Скорей всего, из-за малого роста девушки, для нее не нашлось подходящего размера. «Шинель» плавно переходила в такого же цвета теплую юбку такого же военного покроя. Девушка была обута в черные ботинки, и на голове у нее была серая кроличья шапка, которая единственная во всей ее одежде напоминала, что в стране сейчас мир.

       Просто недавно прошедшая Великая Отечественная война и начинающая набирать обороты Холодная, конечно же оставили свой отпечаток на внутренний уклад жизни Советского Союза. По сути, вся страна тогда была военизирована. И это отразилось на форме ремесленного училища, которая была одета на Александру Костьеву. Именно так выглядела Саша, когда вышла из автобуса в городе Долинске Сахалинской области, о существовании которого она ранее и не подозревала, хотя у нее по географии всегда была круглая пятерка.

       По распределению Александру направили работать в большую заводскую столовую Долинского градообразующего бумажного комбината. Буквально через несколько часов она получит от завода собственную комнату в доме барачного типа, а на следующий день вольется в большой коллектив поваров. Сашиному счастью не было предела: у нее впервые в жизни было собственное жилье, и она, как настоящий взрослый человек, работает в столовой…

       Для Николая, конечно же, этот день должен был закончиться печально. Ну посудите сами. С самого утра он не заладился. Все началось с того, что утром, как только он проснулся, жена врубила на полную «старую песню о главном», т.е. начала прямо-таки требовать, чтоб он в конце концов прибил ей полку для посуды. Мол, что эта треклятая полка уже как полгода валяется, и что тарелки со стаканами некуда девать, а ему, упырю рогатому, лень два гвоздя прибить.

       Николай спросонья попытался представить, как выглядит этот самый «упырь рогатый», но в голове проплывали только рожи собутыльников, и поняв, что ему так и не увидеть это загадочное существо, решился поинтересоваться у жены:

       - А кто это, упырь рогатый? – с хрипотцой в голосе, очевидно после вчерашнего перепоя, спросил он. Жена осеклась на полуслове, посмотрела недоуменно на мужа и с желчью ответила:

      - К зеркалу подойди и увидишь, – потом, подумав несколько секунд, добавила: – В анфас – упырь рогатый, а в профиль – козел безрогий.

       С козлом безрогим конечно было все просто, и моментально в голове у Николая нарисовалась безрогая голова соседского козла. Но вот первое животное ему почему-то не давало покоя, и, поняв, что от жены ничего не добьется, он принялся снова морщить лоб. И вновь все те же пьяные рожи собутыльников заполнили гудящую с похмелья голову. Рассматривая в своем сознании испитые лица, Николай вслух, опять же с хрипотцой, произнес:

       - Глупая ты баба, Людка (так звали его жену). Ты вот думаешь вот так все просто – бах, и прибил полку. Тут нужно подойти с чувством, с толком, с расстановкой, это тебе не блины твои печь. Тут нужно, чтоб не было промашки. А вдруг криво прибью? Что тогда потом? Переделывать? Так дыры останутся в стене. В этом деле мне подсобник надобен. С тебя, понятное дело, толку никакого.

       - Да знаю я, – теперь жена перебила мужа, – твоих помощников. Нажретесь оба в зюзю – и вся работа. Вон, вчера, один такой помощничек тебя, точно бревно, притащил. Еще совести хватило у меня попросить выпить. Я его взашей вытолкнула на хрен. Короче, баш на баш: пока полку не прибьешь, жрать будешь готовить себе сам. Так что дерзай, а мне пора на работу, – и с этими словами, хлопнув дверью, она вышла из дома.

       В общем, мало того, что с похмелья, так еще и на голодный желудок, Николай нарисовался на работе на бумажном комбинате. И не успел он стать у своей пилы (он работал на первичке, распускал бревна на доски), как к нему подошел мастер цеха:

       - Слушай, Коля. Всякому терпению есть предел. Ты хоть помнишь, как вчера домой попал?

       Положа руку на сердце, он не помнил, как очутился дома. Такое, конечно, бывало и прежде, но тогда в голове были хоть какие-то кусочки мозаики прошедшего дня. А тут, после трех дня, как начали водку шлифовать портвейном – сплошная тьма. Да еще этот упырь с рогами привязался, вертится в голове, зараза.

       «У мастера, что ли, спросить, кто такой упырь? – подумал Николай, смотря коровьими глазами на своего начальника, пока тот распинался перед ним. – Он, вообще-то, человек образованный, должен знать, кто это. Мне все же кажется, что это черт».

       - Слышь, Петрович, – наконец заговорил он. – А кто такой упырь?

       Мастер так и застыл с открытым ртом. Похлопав глазами, он все же определил нижнюю челюсть в верхнее положение, потом крякнул и с металлом в голосе произнес:

      - Все, Стрелков, готовься. Сегодня вечером, на собрании, я поставлю вопрос о твоем увольнении за злостное пьянство во время рабочего дня, – далее резко развернулся и быстрыми шагами пошел прочь.

       Доселе плохо понимавший Николай, что ему вообще говорит Петрович, последнее предложение все же уразумел и, сетуя на то, что дался ему этот упырь, принялся с хмурым лицом распускать бревно на доски.

       К полудню остатки хмеля покинули тело Николая, оставив в его крови только продукты распада, которые его хмурую физиономию сделали темнее грозовой тучи. Именно с таким лицом он зашел в заводскую столовую, чтоб пообедать. Зашел он поздно, когда почти уже никого не было. Лишь только за несколькими столиками мирно беседовали работяги, попивая кефир и компот.

       В это время Александра стояла на раздаче и ловко уже наводила порядок на своем рабочем месте. Ей уже было семнадцать лет, и она уже целый год отработала в этой заводской столовой, став бригадиром. Но Саша не только стремительно поднялась по карьерной лестнице, она также стремительно превратилась из неуклюжего подростка в прекрасную девушку.

      И все же упырь не покинул Николая, в смысле его дальнейших действий. Наверное, все же он вселился в Стрелкова и говорил его устами, потому как дальнейшее поведение рабочего с первички ничем другим объяснить невозможно. 

       Поставив на свой разнос три компота, Николай подошел ко вторым блюдам. Он начал хмуро рассматривать большие, нержавеющие лотки наполненные различными гарнирами, котлетами, рыбой и подливой.

       - Что вам положить? – задорно спросила Александра.

       Коля глянул исподлобья на невысокого роста молодую девушку, смерил ее взглядом и небрежно бросил:

       - Гречку и курицу.

       Саша немножко опешила, удивленно посмотрела на странного, хмурого рабочего и так же задорно ответила:

       - Извините, но гречки и курицы в сегодняшнем меню нету. Выберите что-нибудь другое. 

       Николай вновь смерил тяжелым взглядом Александру и с раздражением, повышая тон, произнес:

       - Что ты мне тут глазки строишь, девочка?! А это, что по-твоему? – спросил он, тыча пальцем вначале на лоток с рисом, а потом с рыбой.

       Саша вначале совсем смутилась, но через несколько секунд ее осенило, она поняла, что странный рабочий ее просто разыгрывает или таким образом довольно необычно заигрывает, и, заулыбавшись, весело ответила:

       - Хорошо. Рыбу полить соусом или не надо?

       - Какая рыба!? – закричал Николай от негодования. – Ты что, издеваешься! Я же тебе сказал: гречку и курицу! Что непонятно!?

       Тут Александра поняла, что товарищ не шутит и что действительно требует то, чего нету в помине. Она совсем растерялась и негромкого повторила то, что уже ранее говорила:

       - Гречки и курицы в сегодняшнем меню нету…

       - Ты что, профурсетка? – уже прорычал Николай, как цепной пес. – Я тебя по-хорошему прошу: дай мне гречку и курицу...

       Смятение опять отобразилось на лице Александры, она обернулась по сторонам, ища поддержки, но кроме кассира, стучавшего вдалеке что-то на кассе, никого не было. В какой-то момент она застыла на месте от страха, глядя на то, как Стрелков подался всем телом на раздаточную. Его глаза в эти секунды метали молнии, губы приподнялись, выявляя оскал пожелтевших от курева зубов, и почему-то побелел нос. Но через мгновение, Александра взяла себя в руки и вновь задорно произнесла:

       - Хорошо, – и бойко положила в тарелку рис и рыбу.

       Николай поставил на поднос тарелку и, перемещаясь далее по раздаточной, опять прорычал:

       - Профурсетка…

       Подбежав к первым блюдам, Саша была уже во всеоружии, но на этот раз Стрелков потребовал борщ, который был в наличии, и, ловко налив ему большую порцию, она сделала пару шагов назад от раздаточной и принялась наблюдать, что будет далее.

       На кассе поначалу ничего не предвещало беды. Кассир потребовала со Стрелкова семьдесят восемь копеек, и он уже было полез в карман за кошельком, как вдруг увидел, что за спиной финансового работника прячется кто-то. Николай прищурил глаза и присмотрелся – точно, за спиной этой бабы не совсем чисто.

       «Это кто у нее сидит за спиной? – подумал про себя Николай. – Чует мое сердце неспроста этот говнюк сидит там. Надо ее заговорить и неожиданно схватить супчика», – а вслух он произнес:

       - А что так дорого-то?

       - Как дорого? – удивилась кассир. – Все по прейскуранту. Хорошо, я сейчас пересчитаю, – и как только она опустила голову, чтоб постучать костями на счетах, Николай совершенно неожиданно рванул вначале в сторону, а потом ей за спину…

       - Ааааа! – прогремело на всю столовую. – Ты думал я тебя не замечу! – кричал Стрелков, смотря на странного мужика, сидящего за спиной кассира. – Иди сюда, говнюк, я тебе кое-что разъясню, – но вместо того, чтоб спокойно подойти к Николаю, странный мужик начал меняться в своей неприятной роже, и, как показалось Стрелкову, уши у него вдруг стали походить на ослиные.

        «Так это ж упырь и есть», – мгновенно осенило Николая, и он кинулся со всех ног на него. Но не тут-то было. Упырь в мгновение ока переместился в пространстве, и там, где он только что был, Стрелков застал пустое место. Он тут же начал очумело шарить глазами по столовой – упырь уже стоял недалеко от столика с работягами и корчил ему рожи.

       - Держите его! – взревел, как лев, Николай и бросился на рабочих, сидящих за столом…

       Конечно, далее разыгралась целая драма с жесткими матами, криками, хрустом костей и слезами. Все закончилось тем, что Николая связали и передали в руки медработникам. А Александра впервые в жизни увидела, как белая горячка проявляется у людей. Много ей еще предстояло увидеть и узнать в этой жизни, но это будет еще впереди. Ну а пока, она довольно озадаченная происшедшим, ехала в автобусе в свою комнату. Так, по крайней мере, думала, потому как в этом автобусе Саша на самом деле направлялась к своей судьбе: буквально через несколько минут к ней подсядет молодой, симпатичный, худощавый паренек, который впоследствии станет ее мужем.

Глава VI

       - Вылитый батя, – говорили Сергею в детстве. Но что-то потом пошло не так, в смысле его внешности, и с годами сходство с отцом было все менее и менее заметно. С его братом, Ярославом, было все проще – у него с рождения не было ничего общего со своим пращуром, он сильно походил на мать, и в его случае возраст только еще больше подчеркивал это сходство.

       Окончательно отец Сергея ушел из семьи, когда тому было девять лет, а Ярославу десять. Тогда они уже жили на Кубани, и Леонид (так звали отца Сергея) уехал к себе на родину – на Сахалин. В этот раз он уже навсегда оставил Александру, вычеркнул ее из своей жизни после последнего разговора по душам, в котором они поставили все точки на «и». Но он не только вычеркнул жену, но еще и двух своих сыновей: с момента отъезда и до самой его смерти Сергей с Ярославом не получили от него ни одного письма, он даже ни разу не позвонил.

       Наверное, многим знаком феномен сходства супружеской пары между собою с годами. Правда, далеко не всегда так, и все же. Но для это необходим очень важный критерий – муж с женой должны жить душа в душу многие годы. В этом случае каким-то непостижимым образом единение их душ отображается физической внешней схожестью.

       После того, как Леонид канул в лету в сознании Сергея, скорей всего невидимая духовная нить, которая могла влиять не только на его внутренний мир, но и на внешность, оборвалась. Как уж действует разрыв духовных связей на облик человека, остается загадкой, наверное, те гены, которые отвечали за внешнее сходство с отцом, перестали отвечать за синтез необходимых белков, из которых строится тело человека. В противовес этому процессу те гены, которые отвечали за сходство с матерью, – активировались. Как бы там ни было, но факт остается фактом: с возрастом Сергей стал более походить на мать, чем на отца, и когда ему стукнуло сорок, то от Леонида ничего не осталось в его чертах, но зато сходство с Александрой было разительно…

                                                          * * *

       Этот молодой человек, что подсел к Александре в автобусе, как-то сразу приглянулся ей. Она лишь мельком взглянула не него, и из ее головы моментально вылетел странный рабочий, гоняющийся за каким-то приведением по столовой.

       Паренек был довольно небольшого роста и немного худощав. Вроде бы ничего особенного в его фигуре не было, но он был весь так ладно скроен, что напоминал тех оловянных солдатиков, которыми в детстве Саши играли соседские мальчишки. Да, трудно было не заинтересоваться девушке, когда к этому стройному телу еще было приставлено даже очень красивое лицо. Оно было тоже какое-то утонченное, как и его фигура: довольно продолговатый узкий нос, помещавшийся между двумя выразительными голубыми глазами, упирался в тонкие губы, сложенные в прямую линию. Это сочетание нисколько не портило лица, а, наоборот, придавало эту самую утонченность.  Высокий, правильной формы лоб, который с одной стороны заканчивался изящными бровями, а с другой - светло-русыми волосами с лихо зачесанной набок челкой, делал это лицо несколько удлиненным, что очень гармонировало со всей фигурой паренька и придавало неуловимый шарм.

       Молодой человек был прекрасно осведомлен о своих достоинствах и, заметив некоторое смущение девушки, приветливо спросил:

       - А вы не местная?

       - С чего вы так решили? – ответила Саша и немного покраснела.

       - Городок у нас маленький, все по большому счету друг друга знают в лицо, и такую красивую девушку я б непременно приметил. 

       Еще более раскрасневшись после этого комплимента, Саша, заулыбавшись, ответила:

       - Да, я год назад приехала сюда по распределению из Новосибирска. Работаю на бумкомбинате, в столовой.

       - Вот бывает же так, что только через год жалеешь о своем поступке, – как-то не к месту, тоже заулыбавшись, сказал молодой человек.

       - Вы это к чему? – озадаченно спросила Александра.

       - Да просто я год назад уволился оттуда.

       - Откуда?

       - С бумкомбината. Знал бы о таких переменах – ни за что бы этого не сделал. Вот блин, целый год потерял.

       - Вы про что? – вновь спросила Саша, хотя понимала, к чему клонит молодой человек.

       - А про то, что непременно бы уже год назад познакомился с вами. Меня, к примеру зовут Леонид, или Леня, или можно Леша, – и он, протянув ей руку, так широко заулыбался, что обнажил красивые белые ровные зубы.

       - Александра, – ответила Саша, и румянец с новой силой полыхнул на ее щеках.

       С этой минуты у них начался роман, который, как это часто бывает, закончился брачным союзом. Но не все так безоблачно было в отношениях молодых людей. Хоть и они влюбились друг в друга, но постоянно ссорились. Нет, дело было не в завышенных требованиях, а в какой-то борьбе двух самостоятельных личностей. Они были словно два магнита. Вспыхнувшее между ними чувство, пока их полюса были противоположны, неудержимо тянуло их к друг дружке, но стоило их отрицательным сторонам соприкоснуться между собой, как они отталкивались, не желая уступить один другому. Эти полюса были, в общем-то, не такие уж и отрицательные, но совместно они не могли сосуществовать.

       Александра очень дорожила той свободой, которую получила после того, как покинула отчий дом. В этой независимости была даже какая-то болезненность – она не приемлила малейшее давление на свою личность. Мачеха все же и тут достала Сашу – она незримой тенью стояла за спиной, взрастив в ее душе какой-то нездоровый дух протеста.  И часто банальные просьбы Леонида воспринимались ею, как покушение на ее свободу.

       С другой стороны, Леня, который доселе пользовался большой популярностью у женского пола, сильно раздражался независимостью Саши. Он привык крутить девчонками, как хотел, а тут такая оказия. Ну никак не хотела она подчиняться его воле, что очень задевало его самолюбие.

       Да вот к примеру: в тот день они отмечали Первое мая – международный праздник трудящихся, который был очень популярен во времена совка: демонстрация, красные флаги, транспаранты, лица вождей, шарики, цветы, все дела. Как правило, после торжественной части, начиналась жуткая попойка всей страны. От самого Дальнего востока до берегов Балтики, пили горькую все без исключения, начиная чуть ли не от школьной скамьи.  Эта традиция не обошла и молодых.

       Дело происходило в той же самой комнате, которую получила Александра от бумажного комбината. Молодые пригласили своих друзей – Паршаковых, которые уже были в законном браке. Вообще-то, Алексей Паршаков был другом детства Леонида, и его жену Нину он тоже знал очень давно, а для Саши эта пара была почти незнакома.

       В разгар веселья, когда все они отплясывали в комнате, не жалея ног, Леонид, привыкший хвастать перед друзьями, как он крутит девками, совсем забывшись от хмеля, возьми да брякни:

       - Санька (так он звал Александру), а ну смотайся на улицу, там у Лешки в мотоцикле, в люльке, еще бутылка вина есть, принеси, – и продолжил выделывать в воздухе различные кренделя ногами.

       Саша сразу прекратила танцевать, с ее лица слетела улыбка, оно даже сделалось немного каменным. Эта, казалось бы пустяшная просьба, брошенная немного свысока, точно отравленная стрела воткнулась в ее сердце. Постояв немного молча, она, четко выговаривая каждое слово, громко, чтоб заглушить магнитолу, сказала:

       - Сам смотайся!

      Леня, разгоряченный пляской и вином, и тут как-то не заметил, что пересек черту, о которой хорошо знал. В общем, он пошел по минному полю, когда на «сам смотайся», вновь безапелляционно крикнул:

       - Давай-давай! А то уже пора подзаправиться!  

     Это «давай-давай» было все равно, что с ходу наступить на мину, но только не на противопехотную, а на противотанковую: Александра не спеша подошла к магнитоле, так же не спеша выключила ее и спокойным, ровным голосом, совершенно неожиданно для Паршаковых, произнесла:

       - Наверное, Леша (она так называла Леонида), ты давай-давай отсюда. И прихвати заодно своих друзей.

       Молодая чета опешила от сказанного. Она тут же выпучила глаза и принялась тупо переводить ими, причем синхронно, то на Леонида, то на Александру. Возникла заминка. Поняв, что грубанул, что сильно увлекся, Леня решил сгладить углы, одновременно не желая упасть лицом в грязь перед друзьями.

       - Да ладно тебе, Санька. Чего ты? Трудно тебе, что ли? – сказал он примирительным тоном.

       - Не трудно. Но я не пойду, – отрезала Саша таким же спокойным голосом, в котором уже прослушивались железные нотки.

       - Что ты, действительно, на ровном месте начинаешь? – начал уже заводиться сам Леонид. – Из-за пустяка ты мне показываешь на дверь.

      - Да ладно, Ленька, что ты? – поспешил вмешаться Паршаков. – Я сейчас сбегаю тем более, что этот мотоцикл мой, Саша может и не найти бутылку.

      Но маленький бесенок уже сидел на плече у Леонида и вовсю уже что-то усердно шептал ему на ухо. И вместо того, чтоб воспользоваться этим спасательным кругом, он жестом остановил Алексея, который уже было собрался идти на улицу, при этом сказав:

       - Стой, Леха. Тут дело принципа. Тут, видите ли, ее попросили сходить, а она, оказывается, у нас королева, указала нам на дверь. Или пусть сходит, или мы уйдем.

       - Да хорош, Ле…, – но не успел договорить Алексей, как Александра вновь обрезала:

       - Скатертью дорога, – и тут же получила ответ от Леньки:

       - Пойдемте, ребята, нам есть где погулять, – и он быстрыми шагами направился к выходу…

        Таких историй или подобных, было вагон и маленькая тележка в отношениях молодых людей. Они оба знали за свои эти недостатки и боролись с ними, но дело шло трудно. Они уже давно разбежались бы, оставшись при своих, но возникшая между ними любовь заставляла их смирять – одного - гордыню, другую - болезненное чувство независимости. Два года Александра и Леонид с переменным успехом шли к тому, чтоб запечатлеться на свадебной фотографии, которую уже буквально через несколько месяцев Саша порвет. А потом склеит, и вновь порвет, и вновь склеит...

       Тут я думаю, пора рассказать про Леонида, все же Александра проживет с ним четырнадцать довольно сложных и трудных лет: от него у нее будет два сына – Сергей и Ярослав. Из-за него она уедет из Сахалина к себе на родину – в Новосибирск, но он через некоторое время с белым флагом приедет к ней. Примирившись с Леонидом и прожив два года на окраине города в так называемом Кулацком поселке, Александра вновь сбежит от него на Кубань, где он ее снова достанет. Еще три года они проживут неподалеку от Краснодара, в станице Южанской, в постоянной ругани и скандалах, пока все же не поймут, что вместе им быть не суждено. Тогда он соберет свои вещи и уедет на Сахалин раз и навсегда. Но это все еще будет впереди, ну а пока Леонид еще не родился, пока его родители переезжают из Полтавской губернии в Алтайскую…

       В далеком 1906 году была начата довольно известная из истории страны Столыпинская аграрная реформа. Одним из ключевых ее аспектов было то, что крестьянин имел возможность получить в собственность земельный надел. Причем, государство кредитовало крестьян для покупки земель на льготных условиях. Естественно, что в Полтавской губернии, где земли были очень плодородные, купить такой надел было очень дорого, тут даже не помогали льготные кредиты. Поэтому родители отца и матери Леонида, когда те еще были детьми, переехали в Алтайскую губернию, чтоб приобрести свой отруб – так тогда называли собственный земельный участок.

       Изучая в школе историю про Столыпинскую реформу, Сергей и подумать не мог, что она имеет к нему непосредственное отношение. Ведь если бы его прародители по отцовской линии не переехали из Полтавской области в Алтайский край, то он бы скорей всего не родился. Все же, как сложны причинно-следственные связи в жизни человека, их так бесконечно много, и они так различны, от самых бы казалось незначительных до масштабов страны, что, прослеживая цепь событий, диву даешься. Ведь появление Сергея было обусловлено тем, что великий реформатор России убедил Николая II в необходимости своих аграрных преобразований. И в тоже время, если б Леонид не сел в тот автобус, и если бы Александра не задержалась вечером на работе, обсуждая с подругами того странного рабочего, то тоже, рождение Сергея вряд ли бы состоялось. Выходит, что он обязан своим появлением на свет Столыпину и алкоголику Николаю, у которого в столовой началась белая горячка, как бы это парадоксально ни звучало.  Впрочем, я отвлекся, и продолжу свое повествование далее.

       Аким Пожидаев – отец Леонида, в общем-то всегда считал своей родиной Алтайский край, т.к. приехал туда со своими родителями еще будучи мальцом. Так же считала и Анастасия Порфирьевна – его жена, потому как тоже выросла на Алтае. Хотя они, по сути, были украинцами, и настоящая фамилия у Акима Самойловича была Пожидайко. Это уже потом, вследствие событий, о которых я расскажу ниже, дед Сергея сменит фамилию Пожидайко на Пожидаев.

       В 1927 году у Акима и Насти родится первенец – Иван, и с тех пор она с промежутком полтора-три года начнет рожать безостановочно. Леонид будет девятым по счету и самым младшим из шестерых братьев. А вообще, бабушка Сергея произведет на свет тринадцать детей, но двое из них умрут: один - от голода, другой – от болезни. Так что у четы Пожидаевых будет шестеро сыновей и пятеро дочерей.

       Конечно же, тот отруб, который купил отец Акима в селе Яровое тогда еще Алтайской губернии, добровольно-принудительно ушел в распоряжение совхоза «Зори Октября», и дед Сергея, по странному стечению обстоятельств, как и дед по материной линии, работал в этом совхозе тоже конюхом. Но не только в этом судьбы обоих пращуров Сергея Пожидаева были схожи как под копирку: все те же трудодни за здорово живешь, те же непомерные налоги, и как результат – та же беспросветная бедность. 

        Интересно то, что географически оба деда Сергея на тот момент находились в принципе недалеко друг от друга, но вот их дети встретятся аж Сахалине. Но, в отличие от Михаила, Аким после гибели от голода недавно родившегося шестого ребенка, не стал мириться с нищетой и начал воровать. Он сошёлся с коренными жителями Алтая – телеутами, промышлявшими угоном скота, который впоследствии забивали на мясо. Это мясо они частично потребляли сами, а остальное продавали в дальних деревнях и селах.

       Воровать у колхозов и совхозов было смерти подобно в те времена, в прямом смысле слова, поэтому они делали набеги на скот других коренных жителей Алтая – челканцев. Это делалось из двух соображений: во-первых, этот народ жил кочевым образом, и их скот не был спрятан в различных коровниках, овчарнях и т.д. А во-вторых, и это самое главное – они никогда не обращались в правоохранительные органы.

       Но, как говорится, сколько веревочке ни виться, а конца не миновать, и челканцы вышли на Акима. Ему грозила жесткая расправа, и тогда телеуты ночью тайными тропами вывезли его одного в город Кулунду. Через несколько дней они к нему привезли Анастасию и пятерых его детей. Мешкать и раздумывать было особо некогда, и Аким со всей своей семьей буквально на следующий день двинулись на восток страны – в полную неизвестность.

      В течение двух лет они постоянно перемещались, особо нигде не задерживаясь, пока окончательно не осели в бухте Ольга Уссурийского края. Там Аким устроится егерем, и там родится девятый по счету его ребенок, будущий муж Александры и отец Сергея – Леонид Пожидаев. Вернее, тогда еще Леонид Пожидайко.

      Не могу обойти историю, связанную с первенцем Акима и самым старшим братом Леонида – Иваном. На тот момент ему было шестнадцать лет, и, как тогда было принято, он в этом возрасте уже вовсю помогал своему отцу по добыче хлеба насущного…

       С утра Аким Самойлович еле проснулся – они крепко посидели накануне вечером с его новым другом, начальником пограничной заставы, майором Виктором Серовым. Слегка покачиваясь, он подошел к ведру с водой, хватил из него ковшик холодной, и, прочистив горло короткими, резкими порциями воздуха, позвал своего сына:

       - Вань!... Ваня!... Иван!...

       - Да! – послышалось с улицы.

        - Геть сюда! – Отец Леонида иногда выражался на каком-то смешанном русско-украинском языке, хотя в основном говорил на чисто русском. А вот его жена всегда балакала на подобном наречии.

       - Иду! – вновь ответил Иван, – дети Пожидаевых, все, как один, говорили только на русском.

       - Вань, ты, наверное, сходи к Старому утесу, – продолжил Аким, когда в комнату вошел старший сын. – Вчера Семеновна была, говорила, что ходила в лес за ягодой и видела, как кто-то там пилит кедры. Мне что-то не по себе, перебрал малость вчера. Ты это, если заметишь, что валят лес, то близко не подходи, издалека глянь и все. Ружьишко прихвати на всякий, да и может стрельнешь кого по дороге. Запас, он карман не тянет, мясо никогда лишним на столе не бывает.

       - Сейчас позавтракаю и пойду, – ответил Иван, и, тут же обернувшись в сторону другой комнаты, довольно громко прокричал:

       - Ма! Дай поесть! Мне идти надо!...

       Уже через час довольно высокий и в то же время крепко сложенный первенец Акима, Иван, шагал по Уссурийской тайге. Вообще, все сыновья у Пожидаевых значительно отличались друг от друга, будто и вовсе они не братья. Впрочем, сестры тоже не сильно были схожи. Как-то так основательно перемешал Бог гены в этой семье, что все одиннадцать братьев и сестер были скроены по-своему.

       Ну вот, к примеру, Анатолий, который был восьмым по счету, и на два года старше Леонида. В отличие от младшего брата, он был под два метра ростом, широк в плечах и с крупными чертами лица. В общем, полная противоположность Лени. Если всех Пожидаевых собрать в одну кучу для снятия семейного фото и мельком взглянуть на них, то у вас вряд ли закрадется мысль, что это братья и сестры.

        Но стоит приглядеться, как вы непременно обнаружите что-то общее между ними. Нет, это не брови, и не разрез глаз. И губы вместе с носом тут тоже не при чем. И ширина лба, и подбородок у каждого свой. Что-то неуловимое, что-то не поддающееся описанию и логике, будет сближать все эти лица. Словно какой-то общий дух будет стоять за всеми ними, который невозможно увидеть физическими глазами, но который ясно дает понять, что это одна кровь.

       И стоит всем этим братьям и сестрам прийти в движение, как этот дух сразу начнет проявляться в каких-то неосознанных движениях рук и ног, поворотах головы, мимике лиц, манере говорить, смеяться, удивляться, злиться… и даже мыслить. Что-то будет неуловимое общее между всем этим, и вы, когда вдоволь пообщавшись с одним из братьев, решите поговорить с другим, то после буквально десятиминутного разговора с ним, вдруг поймаете себя на мысли: «Где-то я уже это видел...»

       Уссурийская тайга, как всегда, встретила Ивана плотным строем деревьев. Порою этот строй так был тесен, что при ясном солнечном дне, который был в разгаре, под лапами сосен и пихт был сумрак, да такой, что казалось - уж поздний вечер на дворе.

       Вообще, флора и фауна Дальнего Востока уникальна. Здесь, в лесу, по соседству с казалось бы совсем северными видами деревьев, таких, как: сосна, лиственница, кедр, береза, ольха, осина, соседствуют южные породы: яблоня, груша, черешня, дикий виноград и даже абрикос. Есть деревья и растения, которые произрастают только здесь, ну, к примеру, маакия амурская. То же самое касается и животного мира, который здесь тоже необычайно разнообразен, и всемирно известный уссурийский тигр обитает только в этих краях, являясь ближайшим родственником бенгальского, который проживает в жарких странах.

       У Старого утеса Иван никого не заметил и, покружив возле него около получаса, решил пойти по правому берегу горной речушки Ольги, в сторону Лысой сопки. Не хотел он с пустыми руками возвращаться домой. 

      Еще через час Ваня уже добыл кабаргу. Освежевать ее он не стал и целиком засунул к себе в рюкзак, и когда прыгал по камням, разбросанным по берегу реки, то постоянно никак не мог отделаться от мысли: «Выкинуть ее, что ли?». Эта мысль тревожила его сознание потому, что добытая им кабарга был самец, и он источал довольно интенсивный и терпкий, ни на что не похожий древесно-землянистый запах мускуса. Иван знал, что и мясо этого самца сильно будет отдавать этим запахом и по большому счету из-за него оно мало пригодно в пищу. Но он никак не хотел вернуться домой без добычи:

       «Вот стрельну глухаря или зайца, – думал он, – или на худой конец фазана, тогда выкину нафиг эту вонючку, – и далее продолжал прыгать по камням, замысловато разбросанным по правому берегу горной речушки Ольга.

       Сильно подранный, с вырванными клоками шерсти на правом боку, уже довольно престарелый бурый медведь не спеша пил воду из этой же речушки ниже по течению. Он был довольно крупный, но несколько худоват для этого времени года. Хотя еще лосось не пошел в речку – основная пища для нагула жира, но все равно, медведи в этой местности к этому времени уже прилично упитаны. Причиной этому служило обилие различных ягод, фруктов, орехов, да и нет-нет зазевавшегося оленя или кабанчика прихватит косолапый, коих в Уссурийской тайге было в избытке.

       Но этот бурый медведь явно опаздывал с нагулом жира, и причиной этому были жестокие правила животного мира, называемые нами «законом джунглей»: просто молодые, более сильные особи, вытеснили косолапого из его угодий, и он, проведя несколько довольно серьезных стычек, был вынужден отойти к реке, где кроме лопуха, обильно росшего по берегам, ничего-то и не было. А на лопухе, как известно, далеко не уедешь. Конечно, с голоду лапы не протянешь, но и жира особо не нагуляешь.

       Поэтому престарелый медведь после уничтожения приличной латки лопуха оказался на берегу Ольги и неспешно пил воду. Но он скорей не пил, а раздумывал, где еще можно поживиться чем-нибудь более серьезным. Потому как сочные стебли лопуха и корни мало насытили его, но зато достаточно внесли влаги в его организм, что подтверждало пару довольно больших совсем жидких темно-зеленых лепешек, лежащих на камнях совсем рядом с ним. А может быть, он просто нюхал воду, в надежде учуять хоть какие-то признаки начинающегося хода лососевых в верховье реки.

      Вдруг косолапый четко распознал в воздухе, наполненном тем неповторимым ароматом горной речки и Уссурийского леса, запах кабарги. Животное подняло морду вверх и стало интенсивно всасывать воздух, пытаясь определить, в какой стороне находится потенциальная добыча.

      Через несколько секунд медведь понял, что кабарга находится выше по течению. Он было предпринял попытку идти в ее сторону и, сделав несколько резких шагов, вдруг остановился. После еще нескольких глубоких засасываний влажного речного воздуха, косолапый сообразил, что добыча движется в его сторону. Престарелый хищник рассудил, что, скорей всего, обнаружит себя, если пойдет прямо на нее. Он знал, что этот зверек скрытный и очень осторожный, и подобраться к нему незамеченным вряд ли удастся. А если он себя обнаружит, то пиши пропало, гнаться за ним бесполезно. Вообще-то, кабарга – это не предмет охоты хозяина тайги, но на безрыбье, как говорится, и рак рыба.

       Тогда старый охотник решил сделать засаду. Благо, лопух возле реки огромный и густой – спрятаться в нем плевое дело: большие темно зеленые листья возле самой реки несколько секунд принялись бешено раскачиваться в разные стороны, потом вздрогнули и, замерли. Тишина накрыла то место, где буквально минуту назад престарелый медведь пил воду, лишь только журчание небольшой речки плавным тоном легло на идеалистическую картину Уссурийского леса.

       Через несколько минут медведь услышал приближающиеся шаги. Но эти шаги отнюдь не были похожи на беззвучную поступь скрытного зверька. Еще через несколько секунд тертый хищник узнал в этой поступи человека. Нет, он не был людоедом и старался держаться подальше от этих двуногих, инстинктивно чувствуя опасность от них. Но этот запах. Почему приближающийся человек источает его? И старый охотник еле уловимо повернул голову в плотных зарослях лопуха, чтоб посмотреть на идущего на него Ивана.

       Тот шел довольно быстро, спеша к одной знакомой опушке, где, как он знал, часто собираются глухари, и, в надежде подстрелить хоть одного, все время ускорял свой шаг. Когда Иван поравнялся с медведем, то тому вместе с приторным запахом мускуса в нос ударил мощный, притягательный дух свежей крови, который исходил от большого бордово-черного пятна на рюкзаке.

       В другое время медведь бы просто тихо отсиделся в своей засаде, да как-то все наложилось одно на другое: тут и изгнание его из своих угодий более сильными собратьями; и эта кормежка сплошным лопухом вот уже почти месяц; и этот дурманящий дух крови, который в одну секунду выветрил всякий страх у него перед человеком, сделав из него добычу.

       Только краем глаза увидел Иван, как в пяти метрах от него бешено заходили ходуном листья лопуха, и тут же душераздирающе прозвучал рев зверя, от которого у него в тот же миг застыла в жилах кровь, и волосы на голове стали дыбом. Он даже не успел осознать, что произошло, как получил жесткий толчок медвежьих лап в бок, от которых он отлетел на несколько метров и упал на камни у самой речушки.

       Через мгновение трёхсоткилограммовая туша хищника все с тем же ревом навалилась на него. Иван упал на живот, и первое, за что вцепились мощные челюсти хищника, был рюкзак с кабаргой. Одновременно одной огромной лапой он наступил мальчишке на голову, другой - на поясницу. Медведь дернул так, что кабарга вмиг вылетела из рюкзака, разорвав в хлам крепкий брезент. Мотнув ей в воздухе несколько раз, вошедший в раж нападения, хищник резким движением головы отбросил небольшое животное на несколько метров…

       В следующий миг он рванул лапой, вооруженной когтями, по пояснице. Широкий кожаный охотничий ремень отчасти защитил ее, но, все равно, пару когтей вошли глубоко в плоть Ивана и, сделав две страшные борозды, выскочили наружу.

       - Ааааааа!!! – неистово закричал от боли Ваня и попытался высвободить голову из-под лапы медведя. Но тут же мощные челюсти схватили его за плечо так, что у того аж кости затрещали. В глазах полетели белые круги то ли от нестерпимой боли, то ли от страха, и Иван вновь закричал, срывая связки:

       - Ааааааа!!!

        На это хищник, не ведающий жалости, начал яростно трепать Ваню за плечо – все его тело ссовывалось по камням вслед за головой медведя. Одновременно огромные лапы, с когтями длиной сантиметров десять, рвали тело мальчишки. Совершенно очумев от свежей, горячей крови, зверь отпустил плечо и начал кусать Ивана куда попало. В какой-то момент он перевернул жертву и последнее, что запомнил Ваня, как он, защищаясь, подставляет руку, медведь хватает ее за запястье, раздается хруст кости, а потом все меркнет…

       За все это время Иван даже и не сделал попытки вытащить охотничий нож, который был у него на поясе, – он просто вылетел от страха и стресса напрочь из головы. В его разуме вместе с ужасом было только ружье, слетевшее с плеча в момент нападения хищника. Оно как приговор запечатлелось в сознании: все, пришла твоя смерть, ты уже ничем себе помочь не сможешь…  И он только исступленно кричал что было мочи и инстинктивно отмахивался руками и ногами. Но это еще больше, на самом деле, заводило хищника.

       Кровавая драма длилась довольно долго, и дело не в том, что Ваня хорошо защищался, и не в том, что хищник потерял хватку, а в том, что медведь не обладает умением убивать свою жертву, как, к примеру, кошачьи, которые первым делом сразу удушают. Он кусает ее и рвет лапами, где попало, пока она не затихнет, и даже очень часто начинает есть прямо так, живьем.

       Трудно однозначно сказать, от чего Иван потерял сознание. То ли от потери крови, то ли от болевого шока, то ли от стрессовой ситуации… После того, как он затих, зверь еще раз укусил его в районе груди и тоже остановился. Какое-то время медведь, подняв морду, принюхивался – запах кабарги по-прежнему бил ему в нос. Потом он начал зачем-то обнюхивать безжизненное, окровавленное тело Вани, очевидно, что-то решая своим звериным мозгом.

       Через минуту, хищник, оставив Ивана, подошел к кабарге и тут же принялся интенсивно ее пожирать. Еще через двадцать минут от небольшого зверька не осталось и следа, только несколько крупных костей беспорядочно валялись в радиусе метра. Зверь опять на короткое время задумался, потом не спеша подошёл к Ивану, и негромко рыкая вновь начал его обнюхивать.

        Тело мальчишки выглядело ужасно: Вся одежда его превратилось в лоскуты, которые только местами прикрывали зияющие раны. Некоторые из ран были так глубоки, что виднелись кости и иссиня-белые сухожилия. Иван был весь залит кровью, и округлые, по большей части темно-серые камни вокруг него, тоже сделались бордовыми.  

       Медведь, обнюхав тело, приблизил свою морду к окровавленному лицу Вани и стал особо принюхиваться, прижав свои короткие уши, как будто готовый вновь атаковать: хищник пытался почуять остатки жизни в юном теле. Если б Иван был в сознании, то почувствовал бы на своем лице горячее, зловонное дыхание зверя, но его жизнь висела на волоске, и он сам, совсем крохотными порциями глотал наполненный неповторимым ароматом горной реки и Уссурийского леса воздух… И матерый охотник не почуял жизни в истерзанном теле.

       Тогда он схватил своими мощными челюстями Ваню за ногу и потащил к зарослям лопуха. Там, возле самых зарослей, он вырыл небольшое углубление в речных камнях и стащил в него тело. Следом засыпал его этими камнями, перемешанными с листьями и стеблями лопухов, и, негромко рыкая, растворился в тех же зарослях лопуха… По иронии судьбы кабарга накликала беду на Ивана, но и она же спасла ему жизнь… А может, его спасло то, что, как известно, медведи предпочитают мясо с душком. Кто его знает…

      После полудня Аким стал заметно нервничать, и не столько отсутствие старшего сына его раздражало, сколько поручение, которое он ему дал. «Вот придурок, не мог сам сходить к Старому утесу, – думал он, – нашел кого послать – пацана, а теперь думай, почему он задерживается. Ладно, Ванька парень не промах, – уже успокаивал он сам себя, – в обиду себя не даст. Мало ли он в тайге пропадал. Вон, третьего дня, только ближе к ночи с охоты вернулся…»

       И все же Аким не находил себе места, и каждый час, да что там час, каждая секунда растягивалась в его сознании до немыслимых размеров. В общем, к четырем часам вечера он не выдержал:

       - Мать! – крикнул Аким Анастасии. – Я в тайгу. Че-т нету Ваньки. До Старого утеса схожу и обратно. Он где-то там должен быть.

       - Та що ты переполошився? – удивилась жена. – Мало ли що вин там в лесу затремуется. До вечеру повернется, куды вин денется.

       - Ладно, скоро вернусь, – ответил Аким, как будто вовсе и не слышал возражение Анастасии.

       Через два часа Аким был у Старого утеса – он буквально бежал все это время. Облазив его вдоль и поперек, понял, что никаких пильщиков леса не было, и что скорей всего Иван пошел дальше в тайгу охотиться. Но все равно на сердце не было покойно.

       Когда Аким Самойлович вернулся домой, уже начала заниматься заря, и первое, что он спросил, входя в избу, было:

       - Ванька вернулся домой?

       - Нема, – удивленно ответила жена, – я думала ты разом с ним повернешся, – и тут же всплеснула руками, – чуткое материнское сердце почувствовало беду. 

       Аким, не говоря ни слова, резко развернулся и выбежал из дому. Через двадцать минут, совершенно запыхавшись, он говорил своему другу, майору Виктору Серову:

       - Витя! Беда! Ванька пропал! Подымай свою заставу…

       Только к утру нашли Ивана, заваленного камнями и лопухами, – он был еще жив. Провалявшись пару месяцев в больнице, Ваня вернулся домой. Удивительно, но все эти страшные раны не оказались фатальными, и он не только выжил, но еще и вернулся в общество полноценным человеком, т.е. свободно мог двигать руками и ногами. Конечно, были переломы рук, ребер, порваны сухожилия, но молодой и сильный организм смог восстановиться.

       Но на этом его испытания не закончатся. В сорок четвертом он пойдет добровольцем на фронт и попадет на подводную лодку. Где-то в холодных водах Балтийского моря их лодку потопят немцы. Только через два дня после потопления будет предпринята спасательная операция, и подводку подымут наверх. Но это другая история, которую я, быть может, расскажу.

Глава VII

      Как ни крути, но то, что родители любят одного ребенка больше, чем другого – это непреложный факт. Правда, говорят, не всегда так, но я не встречал ни одной семьи, которые могли бы сказать со стопроцентной уверенностью, что свои чада они любят одинаково. И очень часто мать или отец, в равной мере относящиеся к своим детям, глубоко в душе понимают, что одного любят больше, чем другого, как говорится, сердцу не прикажешь.

       Порою эта разница в любви достигает поистине уже совсем нездоровых показателей. Так, друг Леонида, Алексей Паршаков, своего сына ненавидел всей душой, а дочь боготворил. Первого, хотя он внешне был копия отца, при малейшей провинности нещадно избивал и всячески унижал, так, что тот по окончании восьмого класса сбежал из дома раз и навсегда. А вот с дочери он пылинки сдувал, выполнял все ее капризы и никогда в жизни даже не повысил на нее голос.

       Даже при всем внешнем равноценном отношении родителей к детям, те всегда чувствуют, что его любят меньше, чем другого. И неважно, что им покупают одинаковые игрушки и одежду, что одинаково дают денег в школу. Что так же чмокают на прощание, когда уходят на работу, и за проступки так же наказывают. Неважно. Дети чувствуют это как-то на подсознании, и в их маленьких сердцах зарождается ревность. И уж не знаю, как, но эта ревность очень часто заставляет любить маленького человека еще больше своего родителя. Быть может, этой любовью они хотят пробудить ответные чувства? Не знаю. Но этот феномен, когда тебя меньше любят - ты любишь больше, существует.

       Так и Сергей, сколько себя помнил, всегда знал, что его мать больше любит Ярослава, чем его. Внешне она относилась к своим сыновьям абсолютно одинаково, никого из них не выделяя ни в чем: ни в поощрении, ни в наказании, ни в распределении работ по дому, ни в проявлении любви к ним. Хотя, последнее весьма условно, потому как она в этом смысле была очень сдержана.

       Виною в этом, конечно же, было ее детство, в котором мать Сергея была совершенно лишена родительской любви и ласки. Эти проявления человеческих чувств просто были чужды для нее, незнакомы. Она, конечно же, любила своих сыновей, но просто не умела и не знала, как выражать свою любовь к ним. Она лишь изредка ласкала своих детей, но делала это как-то неуклюже, сохраняя какую-то дистанцию, что ли. Как-то не полностью раскрывала свои чувства, считая это, быть может, излишним или слабостью. 

       Но хуже всего в их отношениях была некая красная полоса, за которую она не считала нужным переходить. То есть, родители – это один мир, дети – другой. И детям не положено вникать и знать, что творится в ее душе, в ее мыслях. Так и проживет в своем мире. лишь только отчасти пуская туда сыновей. Как-то проживут они в какой-то недосказанности, отчужденности, на каком-то расстоянии друг от друга. При всем при том, что она любила, несмотря ни на что, своих сыновей, и они ее тоже.

       Конечно же, Александра делала все возможное, чтоб скрыть, что больше любит Ярослава, чем Сергея. Она прекрасно понимала, что это может ранить психику младшего сына, но он знал это, как только начал осознавать этот мир. Она никогда ни при каких жизненных обстоятельствах за всю свою жизнь не скажет ему об этом, и он не скажет ей, что знал это всегда.

       Скорей всего, это различие в любви к сыновьям, если вообще любовь как-то измеряется, было связано с тем, что Сергей был, как говорят, «залетным», и его появление на свет не планировалось. Тем более, что отношения в то время Александры и Леонида в очередной раз были на грани разрыва. А вот Ярослав был желанным и долгожданным, так как появился на свет только после пяти лет брака. Правда, была до него еще сестра, названная Александрой в честь своей погибшей матери – Анной, но она прожила на свете всего пять дней. 

       Обнаружив, что беременна, Александра принялась избавляться от плода всевозможными народными средствами. Ну никак не кстати было сейчас появление ребенка: Леонид стал злоупотреблять спиртным, и это еще более ухудшило их отношения, да к тому же, он начал уже распускать руки. Работа, опять же, не давала возможности, так как ее только что повысили и сделали заведующей производством огромной столовой все того же бумажного комбината. Ну никак не кстати было сейчас уйти в декрет, ведь только-только она развязала руки, отдав Ярослава в ясли, и перспективы дальнейшего карьерного роста просто были несовместимы с появлением малыша.

       Но, видно, у Бога были другие планы насчет Сергея, и он упорно сохранял его в её чреве. Поняв, что избавиться от плода теперь уже можно только хирургическим вмешательством, она записалась в больнице на аборт и, сама не зная зачем, после этого зашла к свекрови. Они были в очень хороших отношениях. Несмотря на то, что Анастасия Порфирьевна очень любила своего Лышика, как она его называла, она была всегда на стороне Шуры.

       Как-то все накипело, накопилось в душе у Александры, как-то она дала себе слабину и все выложила своей свекрови: их сложные отношения с ее сыном, проблемы с работой, да и вообще, все о жизни. А под занавес она рассказала о своем решении избавиться от ребенка, о котором Леонид еще и не знал. Бабушка Сергея почти молча выслушала свою невестку, лишь изредка задавая вопросы, а в конце резюмировала:

       - Ну вот що, Шура. Не знаю, чи выйде у тебе що з моим сыном или ни, Бог ведает. Я тебе не звинчиваю в том, що ви то сходитесь, то расходитесь. Не знаю, что в останним часом творится з Лышиком, будто чёрт в него вселився. Но зато я знаю точно, що аборт тебе нияк не можно робыти. Як бы потим не довелося локти кусати. Да и вообще, грех це. Ось мы з дидом одиннадцать детей пидняли – и ничого. Так и ты, девчина сильна, самостоятельная, вона, вже начальницей стала. Так що рожай Шура, и выкини цю дурь з голови…

       Вот таким образом, благодаря не только Столыпину и алкоголику Николаю, появился на свет Сергей. Если б не Анастасия Порфирьевна – его бабушка, то... А впрочем, кто ведает, кто знает? Как говорила Анастасия Порфирьевна Александре. Быть может, коль предначертано появиться на свет белый человеку, так от этого уж никуда ему и не деться. Никакие обстоятельства, времена и люди не изменят этого. Впрочем, я снова увлекся и ушел в сторону, совсем забыв, что обещал рассказать про Леонида – первого мужа Александры и отца ее двух сыновей.

                                                                  * * *

       После нападения медведя на Ивана прошло семь лет. За это время он успел не только полностью оправиться, и как я ранее писал, побывать на фронте, но и вернуться домой с медалями на груди. В этом временном промежутке в 1942 году родился и Леонид.

       В отличие от Александры, которую мачеха ненавидела, Леню мать очень любила. И если с Сергеем в общем-то нетрудно предположить, почему его меньше любили, то в случае с Леонидом не совсем ясно, отчего довольно суровое сердце Анастасии Порфирьевны прикипело из одиннадцати детей именно к нему.

       Может, то, что из всех шестерых братьев он более всех походил на своего отца, Акима Самойловича. А может, что он был самый маленький ростом из них и худосочен, при этом изящен и красив лицом. А может то, что он был младший из братьев, а как известно, очень часто матери любят меньших своих детей. Однако же, после него родятся еще две дочери у Анастасии. Возможно, обворожительная его улыбка и смышлёность с самых ранних лет, растопили сердце строгой к остальным детям матери большого семейства. Опять же, кто знает, кто ведает?

       Ведь сердце материнское в таких вопросах – сплошные потемки, и порою оно любит вне всякой логики.  Да и вообще, сама любовь очень часто нелогична. Пойди разбери, почему, к примеру, мать двух сыновей любит более оболтуса, не уважающего никого вокруг, в том числе и ее, чем другого, который является примерным учеником и почтителен к ней. В общем, настоящая любовь такая штука, которая любит, не ставя никаких условий или критериев – она любит, потому что любит, и куда ее выбор пал, знает только она, тут не угадаешь. 

       Надо отдать должное Леониду, он тоже с самого раннего детства любил Анастасию Порфирьевну, и у них сложился такой своеобразный тандемчик в большом семействе – мамы с маменькиным сыночком. Все остальные дети больше любили отца, нежели мать, за ее строгость к ним, а сам Аким Самойлович, в общем-то, относился ко всем одинаково, и кто был его любимчик, осталось неизвестным.

        Конечно же, эгоистичный разум маленького Лени (как правило, все дети - эгоисты), эксплуатировал на полную то, что Анастасия Порфирьевна кружилась вокруг своего чада, как квочка. 

       - Ой, мама, – согнувшись буквой «г» и состроив страдальческую рожицу, в очередной раз говорил он, – у Леши животик болит.

       - Зараз, Лышек, зараз, солнычко мое, – отвечала она ему и лезла в какаю-нибудь свою заначку. Покопавшись в ней с минуту, она непременно вытаскивала то пряник, то конфету и совала их в его маленькие ручки, приговаривая:

       - Кушай, дидятко мое, кушай, мий ридненький.

       Леня, беря лакомство, тут же разгибался и, заулыбавшись своей обворожительной улыбкой, бежал куда-нибудь по своим делам. А Анастасия Порфирьевна в это время прижимала свои руки к груди и, умиляясь, смотрела ему вслед.

       Нельзя сказать, что старшие дети сильно ревновали по этому поводу, потому как уже достаточно выросли и делали скидку на уже преклонный возраст матери, да и на малые года брата тоже. Так что Леню никто не подкарауливал в темном углу чтоб задать ему взбучку и не шпыняли его, пока мать не видит. И этот тандемчик спокойно существовал в многодетной семье, с каждым годом все укрепляясь и укрепляясь.

       Семейство, на тот момент еще Пожидайко, в общем неплохо устроилось в Уссурийском крае по сравнению с тем, как они жили на Алтае. Аким Самойлович, будучи егерем, имел весьма приличную по тем временам зарплату, плюс старший сын Иван и дочь Шура тоже уже вовсю работали, помогая родителям подымать большую семью. Вследствие чего, пряники и конфеты доставались не только Леониду, но и иногда и всем остальным детям, пока вновь не постучалась в дверь беда…

       Примерно часа в два ночи подсвечиваемые желтой луной темные комнаты дома Пожидайко пронизал довольно сильный и настойчивый стук. Аким Самойлович, открыв глаза, раздраженно пробурчал:

       - Кого там нелегкая принесла? – и, уже повысив голос, добавил. – Вань! А, Вань! Пойди узнай, кому там не спится.

       Послышались шлепки босых ног по деревянному полу и через пятнадцать секунд приглушенный вопрос старшего сына:

       - Кто там?

       - Это рядовой Кручаев, из погранзаставы. Мне срочно нужно видеть дядю Акима.

       - А что случилось? – так же приглушенно вновь спросил Иван.

       - Отпирайте быстрей, у меня совершенно нету времени, – перейдя на заговорщический тон, ответил солдат, но мгновением позже он поправил свой ответ, – вернее, у вас нету времени.

       Через две минуты рядовой Кручаев и Аким Самойлович, освещенные керосиновой лампой, так же заговорщически продолжили этот начатый через дверь разговор.

       - Дядя Аким, – полушепотом и как-то нервно говорил молодой пограничник, – час назад майора Серова арестовали.

       Как обычно это бывает, такие неожиданные и, казалось, совсем нелепые известия встречают таким же нелепым вопросом:

       - Как арестовали? – спросил Аким и принялся судорожно рвать газету, чтоб свернуть самокрутку, руки у него заметно подрагивали.

       - Да как, подъехал ГАЗ-67 к заставе, из него вышел майор Серов с какими-то гражданскими, и пошли все вместе в его кабинет. Те люди, в штатском, что были с майором, устроили в кабинете обыск. Но по их выправке я сразу догадался, что они на самом деле военные, а потом смекнул – НКВД. Майор, пока эти люди переворачивали все бумаги на столе и шкафу, шепнул мне, чтоб вы срочно уезжали из бухты.

       - Уезжали из бухты, – зачем-то повторил последние слова Аким, и только что прикуренная самокрутка в его руках заходила ходуном.

      Конечно же, дед Сергея знал, что за ним ничего нет, да и за Виктором Серовым тоже вряд ли что-то было, но эти четыре страшные буквы, «НКВД», просто ошарашили Акима: мысли путались, его начало трясти, словно в лихорадке, и он даже не понял и не помнил, как ушел рядовой Кручаев. Эта аббревиатура, «НКВД», будто злое заклинание выбила Акима Самойловича из реальности и ввела в какую-то прострацию на некоторое время. На некоторое время он потерял связь с этим миром, и в его голове были только какие-то бетонные камеры с ржавыми решетками, люди в характерной форме, громоздкие столы с телефонами и пепельницы с раздавленными окурками.

       Когда ушел пограничник, и когда уже была выкурена вторая самокрутка, которую он механически скрутил и скурил, даже не поняв этого, из всей этой каши в его сознании наконец-то начали формироваться мысли:

       «А может это за дела в Алтае? Тогда при чем здесь Виктор? Да и вообще, какое дело чекистам до ворованной скотины у алтайцев?...  Да, это не обозленные челканцы, это гораздо похуже будет, надо срочно уезжать, пока за меня не взялись... Да что это я? Я же ни в чем таком не виноват?... Ну да, не виноват, мало ли таких «невиноватых» по лагерям правду ищут?... Дело - дрянь, не зря же Виктор упредил меня через солдата…»

       Так, сидя у себя на кухне в гордом одиночестве, Аким Самойлович решал судьбу своего большого семейства. Выкурив одну за одной еще две самокрутки, он поднялся со стула и пошел уверенной походкой к своему супружескому ложу. Его уже перестало трясти, и на лице, освещенном желтой луной, уже не было того смятения, которое исказило его с первых же слов солдата.

       - Вставай, мать, – сказал он негромко, но твердо.

       - Що сталося? – ответила Анастасия Порфирьевна, немного глупо и в то же время смешно хлопая глазами спросонья. 

       - Беда. Все расскажу по ходу. Вставай быстрей, надо срочно собираться, – и не дождавшись подъёма супруги, пошел в комнату к детям, чтоб тоже их разбудить.

       Аким поднял только старших детей, и когда те, хлопая сонными и удивленными глазами, смотрели на него, совершенно не понимая, что происходит, он снова негромко и твердо скомандовал:

       - Всем собираться в дорогу. В пять утра идет катер на Рудную пристань, нужно на него успеть. На сборы у нас есть полтора часа. – Потом дед Сергея на несколько секунд задумался и продолжил, – брать с собою только необходимое, чтоб легко было унести в руках.

       - Папа, что случилось? – не выдержала Тамара, самая шустрая из всех сестер.

       - Много будешь знать, скоро состаришься, поняла? – тут же обрезал ее Аким и опять задумался на некоторое время. В его голове вихрем летали противоречивые мысли: «Что я дергаюсь? При чем здесь я и дела майора пограничной заставы? Только-только начали нормально жить... Да нужен я этим чекистам… поднял весь дом на уши… Ведь все нажитое придется бросить… Да нет. Лес рубят, щепки летят. Эти товарищи шутить не любят, без сомнений, моя дружба с Виктором вызовет у них подозрение, а потом доказывай, что ты не дурак…» – И он, продолжая размышлять дальше, даже сам того не замечая, начал озвучивать свои мысли в слух:

       - Нет. Оставаться нельзя. Загребут меня, и что тогда? – задумчиво и довольно ясно произнес он, смотря на своих детей и не видя их.  – Что будет делать мать с этой оравой? Ведь пропадут же, – и тут Аким вздрогнул, будто очнулся, глаза его прояснились, и их взору предстали совершенно оглушенные его коротким монологом дети. Мгновенно поняв, что проговорился, и не дав им опомниться, он продолжил:

       – Леньку, Тольку, да и Вальку пока не будите, а их вещи помогите матери собрать в дорогу. Уезжаем навсегда, так что ничего, о чем будете жалеть, не забудьте, – и с этими словами Аким Самойлович поспешил к Анастасии Порфирьевне, которая уже вовсю чем-то негромко звенела на кухне.

      Весь дом пришел в движение, но оно было какое-то тихое и в то же время настойчивое: в свете керосиновых ламп то тут, то там мелькали тени, шлепали босые ноги по полу, повсюду были приглушенные стук и шорох, и едва слышные короткие возгласы.

       - Лышик, серденько мое, вставай, – негромко сказала Анастасия, склонившись над будущим отцом Сергея Пожидаева. Тот открыл глаза, обвел ими комнату, по которой туда-сюда беспрестанно быстрым шагом ходили братья и сестры. В этих глазах отобразилось недоумение и страх, и Леня почему-то заплакал, то ли от испуга, то ли от того, что еще чистое детское сердце, не обременённое догмами взрослого человека, почувствовало беду. Это было лето 1947 года, и на тот момент Леониду Акимычу Пожидайко шел пятый год.

       Раннее утро в бухте Ольга было холодное, наполненное свежестью Японского моря и терпким запахом хвои Уссурийской тайги. Все семейство Пожидайко, навьюченное узлами, ежась от холода и наполняя свои легкие этой неповторимой смесью природы Дальнего Востока, быстро шагало в сторону причала, откуда в пять утра должен был отойти катер. Так совпало, что катер, который ходит раз в неделю на Рудную пристань, как раз шел сегодня утром.

       Кто его знает, решился бы дед Сергея на это бегство или нет, не будь этого катера? Ведь по большому счету, в это время года, кроме как на нем, выбраться из бухты-то особо не на чем было. Две дороги, идущие из бухты Ольга, одна на Кавалерово, другая на Лазо, были почти полностью грунтовые, и от бесконечных августовских дождей, приносимых ветрами из Японского моря, сильно разбухли и раскисли. Так что проехать по ним не представлялось никакой возможности, ну, разве что, только на вездеходах. Может, если бы этот катер плыл через несколько дней, он бы так и остался вместе со всем семейством ждать своей участи.

      Да и вряд ли это утреннее шествие семьи Пожидайко можно назвать бегством. Скорее, это был для НКВД бег на месте. Ведь для них не представляло абсолютно никакой технической сложности вычислить, куда делся дед Сергея со своим многочисленным семейством. Если б хотя бы он один пытался скрыться, да еще где-нибудь в Уссурийской тайге, тогда это как-то можно было назвать бегством. Это было скорее всего проявление животного страха перед очень могущественной организацией, чья репутация заставляла благоговеть и трепетать все без исключения население СССР, невзирая на национальность и социальное положение. Страх, который ослепляет разум и заставляет совершать действия, лишенные всякой логики.

       Этот страх, который Аким Самойлович пытался всячески скрыть за своим внешним спокойствием, тем не менее передался всей семье без исключения: Анастасия Порфирьевна зачем-то поминутно все время оглядывалась назад, будто кто-то невидимый гонится за ней и вот-вот настигнет. Лицо ее было бледно, нижняя губа дрожала, а глаза круглы. При этом она постоянно покрикивала на своих детей, но не для того, чтоб им сделать замечание, а скорей всего, чтоб успокоиться, чтоб хоть как-то совладать со страхом.

       «Що ж буде, – думала она – Аким, пока собирались, ей все рассказал, – бидни дити, а Лышек, сердинько мое… що ж буде, що ж буде…»

       Братья и сестры Пожидайко, хоть толком и не знали, что произошло, но внутренне все трепетали. Все происходящее было так неожиданно и так абсурдно, что все понимали, что случилась беда. А незнание произошедшего и полная неизвестность будущего еще более разгоняло тревогу в их сердцах. Они все шли с хмурыми лицами, почти не разговаривая друг с другом, и также, следуя примеру матери, часто оборачиваясь назад, – в их широких зрачках был запечатлён страх.

       И только Леня, который уже давно успокоился и которого за ручку вела Анастасия, улыбался. В свободной руке он держал небольшую жестяную коробочку с леденцами – ему ее дала мать, достав из заначки. Он усиленно двигал нижней челюстью пережевывая сразу несколько леденцов из этой коробочки. И не столько приятная сладость, наполнившая рот, заставляла его радоваться, сколько это утреннее шествие и предстоящая прогулка на катере. Леня уже плавал на нем один раз с отцом, и ему так понравилось это, что мысль о вздымающихся волнах с белыми гребешками, о кричащих чайках, подлетающих так близко, что можно разглядеть в их желтых глазах маленькие черные зрачки, приводила его в восторг.

       К полудню семейство Пожидайко прибыло на Рудную пристань и тут же на перекладных поехало на север, вдоль побережья, – страх их гнал дальше. Но он не только не ослаб, а, казалось, еще более усилился: всегда спокойный Аким Самойлович был резок и раздражителен; Анастасия Порфирьевна, и так не сильно ласковая к детям, почти беспрестанно кричала на них и периодически отвешивала тумаки; дети все время ссорились между собой, огрызались родителям и упорно не хотели слушаться.

      Так, на перекладных, они добрались через неделю до Ванино, а оттуда на пароме переправились на остров Сахалин, в город Холмск. Ну и тут дед Сергея не собирался останавливаться, и они продолжили свое бегство от этого страшного монстра, который, быть может, только глянул в их сторону. Но этого было достаточно, чтобы многодетная семья бежала без оглядки, бросив все, к черту на кулички.

       Они поехали на юг острова и добрались до небольшого села, образованного вокруг угольной шахты и называемого Шебунино. Но приедут они туда уже не как Пожидайко, а как Пожидаевы. Аким Самойлович вместе с Иваном сразу же пойдут работать на шахту, но надолго в этом селе семья не задержится и через год переедет в город Долинск. А ровно через десять лет на пыльных улицах этого городишки появится небольшого росточка совсем молоденькая девушка в форме ремесленного училища, и звать ее будут Александрой. 

       Насчет Виктора Серова ничего не известно. Дед Сергея уж более никогда об нем не слышал. Да если честно, он хотел раз и навсегда забыть это имя. Аким Самойлович еще долгое время сильно нервничал, когда его спрашивали:

       - А ты случайно не знаешь?…

         После этих слов его сердце замирало, и когда затем звучало чьи-то другие имя или фамилия, оно, сердце, начинало вновь свой ход, дед Сергея улыбался и, как правило, закуривая, отвечал:

      - Что-то знакомое, может, где и встречал…

Глава VIII

Есть что-то непостижимое в этом мире, неподдающееся логике и всем известным законам мироздания. Ну как объяснить то, что Сергей ни с того, ни с сего взял, да и позвонил в тот день матери?  Нет, он конечно же ей звонил, но только раз в неделю, плюс минус пару дней. Как-то было уже заведено, что примерно через этот срок он набирал ее номер и говорил эту банальность, ставшую за многие годы общения по телефону с матерью штампом:

       - Привет, мам. Как дела?

       - Все хорошо, – так же штампом отвечала она и, как бы в обратку спрашивала – А как у тебя? – И вновь звучал штамп:

       - Да все нормально…

       Потом, она неизменно начинала перечисление событий, как правило, абсолютно ничего не значащих, произошедших у соседей, знакомых и не очень знакомых, которые заканчивались опять же штампом о погоде.

       Конечно, не всегда погода присутствовала в их диалоге. Рассуждения о температуре, ветре и влажности на улице появлялись тогда, когда про соседей и знакомых почти нечего было рассказать. В общем, этот штамп был довесок, чтоб их разговор не был так краток.

       Этот дискурс о погоде всегда раздражал Сергея. И дело даже не в том, что когда вместо матери брал трубку отчим, то он только о ней и говорил, минуя истории о соседях. А в том, что когда рассуждают о вчерашнем тепле и утреннем заморозке, то это значит только одно – не о чем говорить. Это как два мало знакомых человека, встретившись, после приветствий, когда их ничего не связывает и между ними нет ни капли общего, чтоб не находиться в неловком безмолвии, начинают разглагольствовать:

      - Сегодня прям солнечно, – говорит один.

      - Да, сегодня хорошо…  А завтра, по-моему, дождь обещают, – отвечает другой…

       И вроде не молчат, и вроде общаются, но это не значит ничего. Эти рассуждения о перипетиях температурного баланса в стране – всего лишь универсальное средство заполнить пустоту. Но если б только этим средством заполняли вакуум между собой чужие люди, а то ведь им заполняют пустоту отношений люди, которые любят друг друга. Поэтому, Сергей злился, когда мать начинала говорить о погоде. 

       «Ладно отчим – с ним все ясно, – каждый раз негодовал Сергей про себя, улышав в трубке: «У нас тепло, прям совсем лето…». – Но неужели, мам, тебе нечего мне сказать? – крутилось у него на языке. – Ну ладно соседи с ихним движем, хрен с ними. В этой информации хоть какой-то смысл есть.  Ладно, что ты ничего не говоришь, как дела у брата, а когда я спрашиваю, то часто лукавишь, что типа все хорошо, ладно. Но почему ты не рассказываешь честно, как у самой-то дела? Как со здоровьем? Как отношения с отчимом? Что тебя беспокоит, о чем сердце болит? Как ты сама, мама? Почему каждый раз ты мне рассказываешь об этой треклятой погоде? Ведь я ж не раз тебя заставал в зале одну с выключенным телевизором, сидящей в полутьме и полной тишине. Я же видел, как ты смотрела перед собой невидящим взглядом, а когда окрикивал, то ты вздрагивала, очнувшись, будто вновь возвращалась к жизни. Ведь я же понимал, что в твоей душе что-то творится, но ты ничего не говорила…»

       Может, поэтому Сергей звонил матери не чаще одного раза в неделю, потому как особо не хотел слушать о соседях, и, уж подавно, о погоде. Может поэтому, что разговор с ней по большому счету давно превратился в формальность, он сильно не рвался набрать ее номер. Но в этот раз что-то толкнуло его позвонить, хотя, буквально два дня назад он слушал о соседях, о дождливой, холодной, совсем не весенней погоде. Что это было? Он до сих пор не знает, но ему в прямом смысле слова приспичило поговорить с ней… Если б он тогда знал, что это был его последний разговор с матерью…

       - Алло.

       - Привет, мам. Как дела?

       - Все хорошо. А у тебя как?

       - Да все нормально, – как обычно ответил Сергей, одновременно ловя себя на том, что хоть и стандартно ответила она, но, судя по тону, находилась в приподнятом настроении. Ведь в последние разы, в телефоне слышался ее подавленный голос: Его брат, Ярослав, был в длительном запое и все никак не мог выйти из этого пике. Она очень переживала по этому поводу, и, конечно же, не показывала виду, как всегда, говоря ему, что он вроде уже, как и не пьет, начал заниматься бизнесом. Но депрессивные нотки в ее голосе говорили Сергею об обратном, и он делал вид, что верит ей.

       Этот позитив в голосе матери, побудил Сергея тут же добавить к стандартному «да все нормально»:

      - Как там дела у Ярослава? – Хотя этот вопрос он все равно задавал, но как правило в конце диалога, чтоб не чувствовать неприятный осадок на душе от лукавства во время разговора.

       - Все хорошо, мы вот только с отцом приехали от него. Он на даче, порядок наводит. – Это было вновь сказано так жизнерадостно, что Сергей в этот раз поверил ей, но все равно одно слово неприятно кольнуло его – «отцом».

       Дело в том, что он не любил, когда она называла отчима отцом: давно, когда мать вышла замуж во второй раз за Николай Михайловича, она зачем-то попросила своих сыновей называть его «папой». Не знаю, может, рассчитывала, что если ее дети будут его так называть, то он действительно станет им отцом, а может, хотела создать иллюзию полноценной семьи. Но скорее всего, это рикошет ее детства – она всегда называла мамой свою мачеху, хоть и ненавидела ее. Этот рикошет сводился к тому, что неважно, родные тебе мать или отец, раз живут с тобой в одной семье, значит они – мама и папа.

       Ярослав как-то без проблем назвал отчима папой, но Сергею это далось очень трудно, словно он перешел какую-то моральную черту. Как спортсмен ежедневно тренируется, не щадя себя, чтоб преодолеть определенный рубеж, так и он, внутренне готовил себя к этому на протяжении нескольких месяцев. Но в отличие от спортсмена, который достигает поставленной цели, Сергей облегчения или какого-то удовлетворения не испытал, когда в первый раз произнес «папа». И каждый раз, называя отчима отцом, он внутренне испытывал очень неприятное ощущение.

       Хотя тот вроде не давал повода относиться к нему плохо: он никогда не кричал на детей Александры, не читал нравоучений, но и особо никогда не вникал в их жизнь, а тем более, в их внутренний мир. Ее сыновья жили как-то параллельно с ним в одной семье, держа какую-то дистанцию. Казалось бы, после первого произнесенного «папа», будет все легче и легче называть отчима отцом, но у Сергея происходило все наоборот. И он стал избегать этого «папа», начиная разговор с отчимом минуя это обращение. В результате, в его устах, Николай Михайлович стал: «Слышишь, мне…, А ты не знаешь…, Где лежит…». Детское сердце не ошибалось насчет отчима и, когда мать умерла, вылезла наружу его сущность – он оказался действительно никем для ее сыновей.

       Далее разговор тоже пошел нестандартно и вместо историй о соседях и знакомых, она продолжила:

      - Потом от Ярослава мы заехали к Вере Муравьевой. Все они воюют с Вовкой. Я все удивляюсь ей, ну если ты терпеть его не можешь, то зачем тогда с ним живешь? Столько лет у них эта вражда…

       Сергея немного удивило это, потому как мать давным-давно ничего не говорила о своей давней подруге, тем более, то, что она была у нее в гостях. И пока он мысленно задавал себе вопросы: «Что это мамка решила к тете Вере съездить? Я думал, они уже не общаются…», она продолжила немного озадачивать его:

       - Еще сегодня были у Славки Теряева, он совсем сдал. После смерти Светки все никак не оправится, все тоскует по ней, хотя столько лет уж прошло…

       «Вот тебе раз, а к дяде Славе-то что ездила? – Задал мысленно Сергей себе вопрос. – Понятно, что тетя Света была подругой, но вроде с ее мужем особенно не общалась, а тут, вдруг, была в гостях…»

       Но мать и не собиралась на этом останавливаться, и продолжила удивлять сына, рассказывая о сегодняшнем посещении различных знакомых. Слушая ее, Сергей думал: «Что это с мамкой, что она решила на ровном месте такой вояж устроить?»

       Но тут она совсем огорошила его. Едва закончив рассказ, как была в гостях у очередной подруги, вдруг выдала:

       - Мне надо с тобой, Сережа, поговорить.

       В этом «мне надо с тобой, Сережа поговорить», он четко понял – мать что-то искренне хочет ему рассказать. Ее искренность было так неожиданна, что он даже не сразу нашёлся, что ответить, и в разговоре повисла пауза.

       - Ты меня слышишь, Сережа?

       - Да, – спохватившись, ответил он и тут же добавил, – говори.

       - Это не телефонный разговор, – ответила она.

       - Ну да, секреты страны по телефону глупо рассказывать, – с неким сарказмом произнес Сергей, т.к. ему не понравилось, что она тут же откатывает назад.

       - Я серьезно, это не по телефону. Приедешь, поговорим.

       - Ладно, – уже примирительно ответил он, – через две недели у меня отпуск, приеду, пообщаемся. – А сам подумал: «Пройдет время и опять будут общие фразы, то да се», и решив закончить разговор добавил – Я на работе, мам, мне надо идти, так что пока, целую. 

       Тут произошло совсем нечто странное для Сергея. Хотя для большинства людей прозвучавшие далее слова его матери покажутся обычными, что в них нету ничего из ряда вон выходящего. Как я ранее писал, она была скупа на проявления любви к своим детям, и после сказанного в конце разговора Сергеем штампа «целую», Александра всегда так же сухо отвечала «целую» и вешала трубку. Но в этот раз из телефона прозвучало:

       - Я тоже целую тебя, сынок, – и повесила трубку. Каждое слово в этом коротком предложении было сказано как-то утвердительно. Как показалось Сергею, на каждом из них заострялось внимание, и, чтоб более четко расставить акценты, между словами были маленькие паузы.

       Сергей даже опешил от неожиданности и какое-то время простоял, тупо смотря на телефон. Его не столько удивил выход матери из привычного клише, сколько, как она произнесла это короткое предложение. Каким-то образом он в нем услышал столько любви к нему, что это ввело его в ступор. Он не мог понять, почему вдруг мать решила оголить свои чувства?

      Тут его окрикнули, и он поспешил к зовущим его. В течение оставшегося рабочего дня, ему не раз приходил в голову этот странный разговор с матерью, а особенно: «Я тоже целую тебя, сынок».

       Придя домой, Сергей поделился с Катей этим необычным диалогом, о том, что мать была в приподнятом настроении и, конечно же, о том, что она как-то особенно с ним попрощалась, что никогда так раньше не говорила.

       Примерно около трех ночи зазвонил телефон. Сергей впотьмах нащупал его и спросонья начал вглядываться в буквы на экране, чтоб увидеть кто звонит. На трубке высветилось имя «Николай Михайлович».

      «Блин, что ему понадобилось среди ночи, – промелькнуло у него в голове, и тут же, – Наверное, что-то с Ярославом. Мама, как обычно, не нашла свой телефон, поэтому и звонит с отчимовского. Все-таки набрехала, что он вышел из запоя»

       - Алло, – ответил он.

       - Серый, ты крепись, – неожиданно в трубке зазвучал голос сводного брата, – мать умерла…

                                                                                    * * *

       Как только Пожидаевы переехали в Долинск, сразу же Аким Самойлович ушел в море с рыбаками, хотя до этого никогда не плавал на сейнерах, и конечно же понятия не имел, как в море ловят рыбу.  Вообще, дед Сергея за свою жизнь поменял не только множество мест проживания, но и множество профессий, закончив свою трудовую деятельность строителем. Харчами тогда перебирать не приходилось, и он брался за любое дело, чтоб прокормить многодетную семью, и поэтому новой профессии учился на ходу, без всяких университетов.

       Шло время, старшие дети потихоньку стали разъезжаться, и Лышик, безмерно радуя Анастасию Порфирьевну, учился в школе на одни круглые пятерки. Так уж получилось, что после Уссурийского края материальное положение Пожидаевых, мягко говоря, оставляло желать лучшего. То ли потому, что старшие дети уехали и, соответственно, не могли вносить свою лепту в благосостояние семьи, то ли, что Аким Самойлович так и не смог найти более-менее высокооплачиваемую работу, то ли просто у него не было уже сил выполнять все эти планы социалистического труда, потому как уже был в преклонном возрасте. Как бы там ни было, но у круглого отличника Леонида Пожидаева была одна пара сапог на двоих со своим старшим на два года братом – Анатолием. 

       Все бы ничего, если б этот самый брат был хоть приблизительно такой же как Леня. Но он был полная противоположность ему: высок не по годам ростом, широк не только в плечах, но и в кости. Соответственно, сапоги были больше на целых пять размеров для Леонида. Конечно, Лышик, когда приходил в школу, выглядел очень забавно, потому как не только огромные, с загнутыми вверх носами сапоги, в которых он буквально тонул, непроизвольно вызывали улыбку, но и такие же необъятные штаны, подвязанные веревкой, к этой же улыбке добавляли градус, и она тут же превращалась в смех. 

       Но, как ни странно, над ним никто не смеялся. И дело даже вовсе не в том, что подобным образом в классе был одет каждый второй, а в том, что, несмотря на свою худощавость и малый рост, Леня был забиякой. Довольно необычный симбиоз драчуна и отличника на самом деле объяснить довольно легко: хоть Анастасия Порфирьевна и не давала в обиду никому своего Лышика, но ему все же приходилось отвоевывать свое место под солнцем в большой семье. Конечно, своим взрослым братьям он сдачи дать не мог, даже Анатолию, который был всего лишь на два года старше его, потому как тот был гораздо сильней него. А вот сестрам, хотящим его припахать, он спуску не давал, и дрался с ними почти ежедневно. Учеба же Лене давалась очень легко, а желание порадовать свою мать подстегивало его в этом деле. Поэтому – драчун, поэтому – отличник.

       Но в седьмом классе Леонид весь с головой погрузился в гульки и совершенно забросил учебу, скатившись из отличников в троечники, еле-еле закончив школу. Потом, он устроился на работу на бумажный комбинат, где тоже особо себя не проявил, так как эти гульки обильно были приправлены не только девушками и новыми товарищами, но и спиртным. Не знал тогда Леонид, веселясь во хмелю, что водка сыграет с ним очень злую шутку: она разрушит, как первую, так и вторую его семью, и он совсем рано уйдет из жизни. В конце этой жизни, больше похожей на беспробудный запой, он будет обречен к жалкому, почти нищенскому существованию. После очередного возлияния, Леня не сможет подняться, так как будет парализован от инсульта. Его вторая жена, такая же алкоголичка, единственное, что сделает для него – вызовет скорую помощь. Она ни разу не придёт к нему в больницу и даже на похороны. Он, парализованный от инсульта будет брошен не только ей, но и всеми своими многочисленными братьями и сестрами, в том числе и родной дочерью от второго брака. После больницы его переведут в какой-то приют, где через полгода он тихо умрет. И Леонида Пожидаева чуть-чуть не похоронят в общей безымянной могиле. Лишь в последний момент, узнав от его младшей сестры, живущей в Новосибирске, сын Ярослав, которого он бросил в десятилетнем возрасте, вышлет денег в далекий Сахалин, чтоб Леонида похоронили по-человечески. Второй его сын от первого брака – Сергей узнает о смерти отца сквозь пелену наркотического дурмана, и в его душе абсолютно ничего не произойдет, словно он услышал о гибели какого-то далекого родственника, которого никогда не видел. Он только переспросит: «Умер?» И услышав в ответ: «Да, умер», – почему-то пожмет плечами и пойдет по своим делам. А ведь первый звонок прозвучал в судьбе Леонида, когда он был еще совсем молодым. Лишь по счастливой случайности он тогда остался жив…

       Пивная, что на улице Береговая, которую прозвали «Аквариум» из-за множества окон, как всегда была набита до отказа. Пиво тогда не только не сильно разводили, но оно еще стоило совсем недорого, и работяги, возвращаясь с бумкомбината, как правило, забегали в нее, чтоб тяпнуть пару кружечек «Жигулевского». Но далеко не все этим ограничивались, и совсем еще молодой Леонид Пожидаев тоже. В этом случае количество кружечек могло перевалить за дюжину, и очень часто в этом «Аквариуме», где все пропахло пивом и рыбой, между плотно стоящих вокруг столика темно-серых спецовок и клубами табачного дыма, можно было рассмотреть, как мелькает бутылочка беленькой.

       И в этот раз в компании темно-серых спецовок, в которой был и Леонид, мелькала беленькая. Он ей ловко сдабривал пенящуюся коричневую жидкость в полулитровых стеклянных кружках при монотонном каком-то жужжании, пока не послышался довольно резкий возглас:

       - Короче! Леня! Что ты всем по две бульки накидываешь, а мне одну!?

       - Да брось ты, Костя, – спокойно парировал Леонид, – я всем поровну лью.

       - Что ты чешешь, я дважды специально наблюдал: всем по две, мне – одну бульку, – довольно раздраженно рыкнул изрядно захмелевший Константин. Он не был из бумкомбинатовских и затерся в их компанию с месяц назад. Его особо в ней не жаловали, но и не гнали, так как он всегда справно скидывался на водку и не портил в этом смысле компанию. До этого Костя всегда вел себя прилично, а тут что-то вдруг нашло на него. Поэтому все в недоумении начали смотреть на Костю и один из бумкомбинатовсих, чтоб разрядить обстановку, бросил:

       - Ленька, да плесни ты ему пять премиальных булек, чтоб успокоился.

       - Не надо мне «премиальных», тут дело принципа. Пусть объяснит, почему он меня не уважает? – еще более раздраженно ответил Костя.

        - Нечего объяснять, я всем лью поровну. Ты просто ищешь повод, чтоб докопаться. Что ты тут комедию ломаешь? Ведь я уже знаю, что Людка, с которой у меня шашни, была твоей, что она ко мне от тебя ушла. Поэтому ты и затесался в нашу компанию, чтоб поближе познакомиться со мной. Я только два дня назад совершенно случайно узнал от нее об этом. Что глазами хлопаешь? – совершенно неожиданно пошел Леня на обострение. – Прикрутили рога, стой спокойно, меньше маши башкой, чтоб люстру ими не разбить. Кто тебе виноват в том, что бабу не смог удержать? – и Леонид одарил Константина своей обворожительной улыбкой.

       Подогретая градусами, задиристая натура Лени Пожидаева приготовилась к драке: выделившийся адреналин на огромных скорости устремился по венозной системе, и папироса в его левой руке стала легонько подрагивать; мозг, интенсивно начал вырабатывать тактику предстоящей потасовки. Противник, как это часто бывало, был крупнее и явно сильней. Поэтому он выдал старый добрый, проверенный в стычках вариант: нужно бить неожиданно и первым, да так, чтоб сразу деморализовать соперника.

       Глаза Лени быстро пробежали по столу, и стало ясно, как божий день, что надо бить кружкой, которую он держал в руке, и в которой по-прежнему пенилось пиво, разбавленное водкой.

       - Ну ты, сморчок, – зарычал Константин, – сейчас я сотру твою улыбку раз и навсегда. Теперь моя очередь сушить бивни, – и он подал немного корпус вперед, при этом пытаясь изобразить улыбку. Но вместо нее на его лице появился какой-то кривой оскал. 

       Тут же в голове Лени щелкнуло: «Махач неизбежен», и в эту же секунду, он наотмашь ударил почти полной кружкой с пивом по лицу Константина. Часть «Жигулевского» со шмотками пены разлетелась по темно-серым спецовкам, которые замерли в предчувствии бесплатного зрелища. Но основная часть все же покрыла лицо и одежду противника, при этом кружка как-то глухо звякнула, но не разбилась. Не дав Косте опомниться, Леонид мгновенно принялся бить его кулаками по лицу. Тот, совершенно опешив и выпучив до крайности изумлённые глаза, так ни разу и не попытавшись дать сдачи, под градом ударов сел на пятую точку. Как только это он сделал, Леня принялся лупить его ногами… Костя только подставлял руки, пытаясь защитить то лицо, то корпус…

       Все это происходило под улюлюканье всей захмелевшей пивной. В этом общем гуле можно было довольно четко расслышать чьи-то выкрики:

       Давай, мочи его!... Леня жми!... Справа, справа бей!... Знай наших!... Добивай, добивай!...

       Надо отдать Леониду должное: если он видел, что в потасовке одерживает верх, то переставал бить противника. Он никогда не прыгал на обездвиженном теле, не топтался по голове, как бы не был разъярён, в какой бы раж не вошел. Так и в этот раз. Когда Леня увидел, что Костя повержен, то тут же перестал бить его, хотя толпа еще несколько минут не унималась, требуя продолжения бесплатного зрелища.

       Константин еще довольно долго сидел, набычившись, на грязном, залитом пивом полу, изредка бросая исподлобья косые взгляды то на своего врага, то на зрителей, которые сейчас с большим воодушевлением обсуждали только что закончившуюся драку. Потом он поднялся и так же под общее улюлюканье покинул пивную.

       Уже была поздняя ночь, когда прилично пьяный Ленька возвращался домой. Это уже стало почти традицией, его поздние возвращения в неприглядном виде. Аким Самойлович уж давно бы указал ему на дверь за такие канделябры, но не хотел разбивать сердце жены. А Анастасия Порфирьевна каждый раз, взглянув на своего любимого, пьяного в стельку сына, только заламывала свои руки, только негромко, скорее себе, чем ему говорила:

       - Лышик, Лышик… Що ж ти з собою робиш…

       - Да все нормально, мам, – еле ворочая языком отвечал тот, – не переживай, прорвемся.

       Сильно покачиваясь, он шел, цепляясь за стальные канаты висячего моста. Этот мост был через маленькую речушку с противоречащим для ее габаритов названием – «Большой Такой». Дом Пожидаевых находился на самой окраине Долинска, и, соответственно, эта речка тоже. Леня уже почти дошел до самого его конца, как в его пьяных глазах в ночной полутьме появился черный силуэт. Этот силуэт стремительно двигался в его сторону, и как только расстояние между ними сократилось почти до вытянутой руки, он знакомым голосом вновь прорычал:

       - Ну что, сморчок? Я же говорил тебе, что теперь моя очередь улыбаться?

       Леонид, остановившись, поднял глаза на Константина, который был выше его на голову. Следуя своей задиристой натуре, да еще как следует разгоряченной алкоголем и совсем еще недавней победой, заплетающимся языком, он дерзко выдал:

       - А ну, попро,… – и последний слог, вдруг, как-то застрял у него в горле и вместо «буй», у него вышло какое-то «кхе». Тут же он почувствовал, как что-то теплое хлынуло фонтаном из его шеи, обливая темно-серую спецовку. Леня удивленно посмотрел вниз, чтоб удостовериться, что это ему не показалось, потом он вновь поднял глаза на Константина: Черный силуэт теперь стремительно удалялся от него, и в какой-то момент что-то блеснуло в полутьме и полетело в речку. Тут страшная догадка буквально вмиг отрезвила Леньку, и он, хватаясь двумя руками за горло, прохрипел:

       - Стх… хтс..  Стхой…, – но так тихо, что еле сам услышал себя, хотя прикладывал к этому неимоверные усилия. Видя, что Костя продолжает убегать, Леня бросился зачем-то за ним вдогонку, но буквально через несколько шагов окружающий его мир, как ему показалось, – дрогнул. В следующую секунду он увидел стремительно несущиеся на него доски висячего моста… Потом удар в лицо,… такой тупой… Последнее, что Леня помнил, как он удивился тому, что кровь под его пальцами скользкая и в тоже время липкая…

        Открыл он глаза от чьих-то незнакомых голосов и тут же закрыл, так как яркий свет больно ударил по ним. В районе шеи Леня почувствовал боль и одновременно какую-то онемелость, будто он отсидел ее, как отсиживают руку. Потом, он вновь предпринял попытку открыть глаза, но только медленно… Получилось.  Это кто-то сразу заметил и до него донеслось:

       - О, подранок очнулся, – и перед глазами Лени появился довольно пожилой мужчина в белом халате. – Вам, молодой человек, – продолжил он, – трижды повезло: во-первых, нож лишь только немного поранил сонную артерию, еще хотя бы на один миллиметр глубже он вошел, то…, – и почему-то пожилой мужчина не договорил эту мысль. – Во-вторых, вы не упали с моста, хотя он очень узок; и в-третьих, буквально через несколько минут после нападения, вас обнаружили. Еще бы минут пятнадцать-двадцать вы бы там пролежали, и я б ничем не смог помочь вам. А если учесть, то обстоятельство, что все это произошло на окраине города, в глуши, где вероятность появления ночью людей близка к нолю, то вы, молодой человек, точно родились в рубашке.

Глава IX

Наверное, я не ошибусь, предположив, что если не у в вас, то как минимум у родственников или знакомых, был или есть близкий человек, который страдает от неизлечимой, смертельной болезни. И по мере того, как угасает в нем жизнь, мы психологически начинаем готовиться к неизбежному – его смерти.  Каждый прожитый день с пониманием того, что ничего изменить нельзя, внутренне закаляет нас. И чем ближе дело к развязке, тем больше мы в своей душе готовы к этому.

      И все таки, когда настаёт эта роковая минута, мы получаем мощнейший эмоциональный удар. Все те блоки, которые мы построили в своем разуме, этот свершившийся факт пробивает, нанося нам сердечные раны и поселяя в душе скорбь и уныние. Это происходит по одной простой причине – слишком велика утрата и с этим невозможно полностью смириться, как ни настраивай себя, как ни подготавливайся.

       Но все же наша психологическая тренировка смягчает этот тяжелый удар судьбы. Это как в боксе: один из спортсменов, защищаясь, ставит блок, а другой, который обладает сокрушительным ударом, пробивает его, повергая соперника в нокдаун. Понятно, что хоть удар и достиг цели, но, однако, блок его существенно смягчил.

       А бывает и так, что судьба бьет нас исподтишка, когда мы совершенно расслаблены, и руки наши висят, как плети. Когда нет никаких блоков в разуме, и мы беспечно радуемся наставшему вечеру, что можем беззаботно посидеть у телека, рассуждая о всяких мелочах. Или же утром, за завтраком, уплетая свою яичницу с беконом и привычно планируя свои дела, она внезапно обрушивает на нас свой тяжелый кулак. Даже ночью, когда все заботы прошедшего дня позади, когда мы всецело выпали из реальности погрузившись в сновиденья, она может шарахнуть… И тогда – нокаут…

       - Алло, – ответил Сергей после того, как нащупал впотьмах телефон и прочитал на нем высветившееся «Николай Михайлович».

       В эти несколько секунд после прочитанного он успел подумать, что мамка, как всегда куда-то засунула свой телефон и поэтому звонит с отчимовского. Что она его сегодня днем обманула, когда они общались с ней, что, очевидно, брат не вышел из запоя и мочит какие-то корки, раз она звонит посреди ночи. Что вновь будет просить позвонить ему и поговорить с ним, и внутренне приготовившись к этому, он стал ждать голос матери.

       Но вместо привычного в таких случаях тихого крика ее души, который она, как всегда, пыталась всячески скрыть, он неожиданно услышал голос сводного брата. Тот жил по соседству, буквально через забор.

       - Серый, ты крепись… мать умерла…

       В это же мгновение мир, который все сорок восемь лет окружал Сергея, застыл, и время остановилось… Это «мать умерла» прозвучало посреди ночи так нелепо, так неестественно для Сергея, будто эти два слова вообще никогда не могут вместе сосуществовать. Они вместе были такими чужими, неправильными, уродливыми, что его разум отказался принять их. И тем не менее, эти страшные слова, прозвучавшие в полутьме, просто ошеломили Сергея.

       Вдруг мир, который остановился, стал стремительно куда-то исчезать, как сквозь пальцы песок – остался только сотовый с высветившимся «Николай Михайлович» и он. Абсолютно не веря в услышанное, Сергей каким-то треснутым голосом негромко спросил после повисшей паузы:

       - Как умерла? – В это мгновение его сознание погрузилось в какой-то вакуум, прострацию, но в глубине души, где-то далеко-далеко, он начал чувствовать, что произошла неведомая доселе огромная беда и с каждой сотой долей секунды это чувство начинало нарастать в геометрической прогрессии.

       - Да вроде было все хорошо, – принялся отвечать сводный брат на вопрос. Он совершенно не понял, что Сергей вовсе не имел ввиду, каким образом умерла мама. Что в этом «Как умерла?» было совсем другое. Что для Сергея сказанное Пашей, так звали сводного брата, была полнейшая абсурдность, что такого не может быть потому, что не может быть никогда.

       - Они с батей посмотрели вечером телек, пощёлкали семечек, – продолжал рассказывать сын отчима, местами делая длительные паузы в своем повествовании.  – Потом легли спать… а ночью она вдруг проснулась, схватилась за живот и начала кричать, что у нее он сильно болит… Батя вскочил, бросился искать какие-нибудь таблетки… а она… вдруг затихла… потом… глубоко вздохнула и… умерла…

       Сергей все это слушал с совершенно мертвым лицом, и его застывшие глаза, устремленные в ночь, по-прежнему ничего не видели. По-прежнему вокруг него была только пустота, только он и только сотовый телефон, в котором все так же высвечивалось «Николай Михайлович».

       - Как умерла? – повторил он вновь. И опять в его вопросе не было и тени желания узнать, от чего умерла мама. Сейчас он скорее походил на вскрик врасплох застигнутого человека. В то же время в этих звуках было и отчаянье, и какой-то жуткий страх.

       Сказанные Пашей подробности, как уходила из жизни мать, начали разрушать в сознании Сергея стену: «Этого не может быть потому, что не может быть никогда». И мир, который куда-то вдруг исчез, стал вновь появляться, но он уже не был прежним, в нем произошла метаморфоза – в нем не было матери, а вместо нее теперь была боль и бескрайняя, как небосвод, скорбь. Нет, этот мир еще не коснулся его, но он неумолимо приближался к нему с каждой секундой, с каждым вздохом… и Сергей каким-то образом чувствовал это.

       - Ну, я же говорю, – вновь начал сын отчима, – ей стало плохо ночью, она начала кричать, что болит живот…

       - При чем здесь живот? – прервал Сергей Пашу. В сотую долю секунды в его голове пролетели все хронические болезни матери, но проблем с пищеварительным трактом там не было.

       Буквально три года назад мать Сергея точно сломалась. Она никогда до этого не болела и никогда ни на что не жаловалась, но потом вдруг быстро сдала. Как-то прямо на глазах резко вся осунулась, стала плохо ходить, у нее сильно начала болеть голова, спина, руки, ноги… В общем, из здоровой, крепкой, пожилой женщины, она за короткое время превратилась в старушку. Но проблем с органами брюшной полости у нее никогда не было, и это Сергей знал очень хорошо. Поэтому он и прервал сына отчима, потому что в его глазах к нелепой ее смерти прибавилась еще нелепая причина. 

       Его разум мгновенно уцепился за этот факт, и лучик надежды озарил надвигающийся темный мир боли и скорби: «Это какая-то бессмыслица, – пронеслось у него в голове. – У нее никогда не болел ни желудок, ни кишечник, ни поджелудочная. Да и так быстро от этого не умирают. Что он несет? При чем тут живот? Я несколько часов назад разговаривал с ней по телефону, и она была в прекрасном настроении. А он мне говорит, что мать умерла…».

       Но как быстро блеснул этот лучик надежды, так быстро и погас. У него не было шансов: Новая реальность, которая неотвратимо наступала на Сергея, без всяких доводов Паши, ясно давала понять, что мамы в ней нет. Она еще только проникла в подсознание, еще разум Сергея сопротивлялся, но эта борьба была слишком неравная, слишком разные весовые категории.

       Это как черно-серые тучи на горизонте. Они еще не ударили громом и упругими струями дождя. Еще земля не разбухла и не расквасилась, не покрылась мутными лужами с бесчисленными пузырьками на поверхности. Но бешеные порывы ветра, срывающие листву с деревьев и подымающие пыль с дорог, говорят вам, что это непременно произойдет, что окружающий вас мир совсем скоро изменится. Но вы цепляетесь за парящую черную точку в небе, говоря себе: «Нет, грозы не будет. Ласточка летает высоко»… Но это всего лишь сбившаяся с пути одинокая птица, которая со всех крыльев спешит к себе в гнездо… И вы понимаете, что она случайно сейчас высоко парит в небе, но упорно хотите в ней найти подтверждение того, что ваш мир не изменится, что в нем по прежнему будет солнечно и тепло.

       - Да я не знаю причем, батя так говорит, – снова начал отвечать на вопрос Сергея Паша. – Когда я прибежал, она была уже мертва…  Вот и скорая… констатировала смерть… Но они уже уехали… Сейчас ждем машину, чтоб отвезти ее в морг…

       Морг… Какое все же страшное это слово. Как будто специально его люди таким придумали для обозначения этого весьма специфического места. А может, оно нам кажется таким зловещим потому, что в нашем мозгу сплывают неприглядные картины, когда мы слышим его. Это слово в нашей ментальности так тесно переплетено с понятием смерть, что, кажется, оно больше его. И если мы слышим, как кто-то умер, то как правило его уход из жизни еще размыт в нашем сознании. Но если в предложении, связанным со смертью человека, прозвучит это слово, то все... Мы понимает – это конец.

       Так и сейчас, это слово пробило огромную брешь в сознании Сергея, и через нее смерь со всей своей огромной тяжестью потери ударила по нему… Страшное известие стало реальностью для Сергея… Он отнял телефон от уха, нажал отбой и, замер…

       Катя тоже проснулась от ночного звонка. Вернее, не совсем – перешла из состояния глубокого сна в полудрему. Она решила глаз не открывать, чтоб не разгонять сон, надеясь вновь быстро заснуть. Но когда в темноте прозвучало в первый раз «Как умерла?», Катя тут же проснулась окончательно и ее сердце недобро затрепетало.

       Она открыла глаза, немного приподняла голову и стала в полутьме внимательно вглядываться в лицо Сергея. Лицо мужа, подсвечиваемое экраном телефона показалось ей окаменевшим, к тому же невероятно бледным. Его взгляд был устремлён куда-то в темноту и тоже был неподвижен. Вдруг, маска на лице дрогнула и зашевелившиеся губы вновь воспроизвели все тот же самый вопрос «Как умерла?». У Кати глаза расширились и трепещущее сердце объял дурной холодок, от которого ей стало тут же не по себе.

     Через несколько секунд на мертвом лице Сергея вновь зашевелились губы и по темным углам комнаты разлетелось: «При чем здесь живот?»… и у нее оборвалось сердце. Катя мгновенно поняла после этих слов, что стряслась большая беда… она тоже застыла, смотря во все глаза на Сергея…

       Немного, всего лишь несколько секунд, Сергей пробыл в состоянии полного оцепенения. Потом повернулся к Кате – та продолжала смотреть на него большими глазами, наполненными ужасом.

       - Мать умерла, – негромко, абсолютно потерянным голосом произнес он. Далее, не произнося более ни одного слова, Сергей медленно положил голову на подушку, уставился немигающим взглядом в черный потолок и, вновь замер… Через несколько секунд его начало всего заметно трясти – он был в глубоком нокауте…

                                                                                       * * *

Все те же почерневшие, местами покосившиеся срубы домов, крытые тесом или дранью. Все те же заборы, сколоченные из досок, как и дома, окрашенные временем в черно-серые тона. Те же заросли дикой конопли, лебеды, полыни возле заборов, в которых часто прятались какие-то доски, бревна, жерди, пеньки. Они тоже были черны, наверное, чтоб подчеркнуть убогость и бедность пейзажа далекой сибирской деревни.

       Между срубами, стоящими друг против друга и часто зияющими черными, квадратными дырами окон заброшенных домов, тянулась все та же светло-коричневая, вперемежку с серым, грунтовая дорога. По этой дороге, подымая пыль, бегали детишки, играя в догонялки… и они все так же были одеты не пойми во что.

       Так увидела родную деревню Строгино Александра, в которой родилась и в которой выросла. Она не была здесь с тех пор, как уехала, почти семнадцать лет.

       «Ничего не изменилось», – подумала Александра, глядя на кудрявую светло-русую девочку, которая быстро бегала по дороге, оставляя в пыли маленькие следы своих голых пяток.

       - Не догонишь, не догонишь! – озорно кричала эта девчушка и на перепачканном ее личике время от времени появлялся язык, который она показывала мальчишке. А тот, судя по всему, и не пытался ее ловить, у него была совсем другая цель, которая тоже кричала ему «не догонишь, не поймаешь». Но кудрявая девочка упорно дразнила мальчугана, периодически приближаясь к нему совсем близко, а потом убегая. А он упорно не замечал ее. И по факту выходило, что она бегала сама от себя.

       Глядя на нее, Александра умилилась и заулыбалась. Но ее улыбка была какая-то грустная, наверное, она увидела в этой светло-русой девочке себя много-много лет назад. Теперь же, на этой же дороге стояла зрелая, самодостаточная женщина в модной одежде, с прической на голове. Рядом с ней были ее сыновья и муж, которые с любопытством рассматривали почерневшие, покосившиеся срубы. Александра специально отпустила такси, не доезжая до дома отца примерно с полкилометра – хотела пройтись пешком по Строгино.

       Уже больше года прошло, как она уехала из Сахалина в Новосибирск. За это время Александра вновь устроилась в заводскую столовую большого оборонного предприятия, и вновь заняла руководящую должность став заведующей производством. Она опять простила Леонида, и он тоже покинул свой родной Сахалин, переехав к ней в Новосибирск, и тоже опять стал шоферить на грузовых машинах.

       Больше десяти лет прошло с тех пор, как ушел из жизни ее отец, а она еще не разу не была на его могиле. Когда он умер, Александра была очень далеко – на Сахалине, и, естественно, не могла присутствовать на похоронах, а когда вернулась в Новосибирск, то не спешила с этим. И дело не в том, что она оказалась неблагодарной дочерью, а в том, что хотела приехать в родную деревню, когда хорошо встанет на ноги. И не для того, чтоб у бывших соседей вызвать какую-то зависть, нет. Да они ее уж давно и не помнили. А для того, чтоб доказать своей мачехе, что из «засранки» все же что-то получилось.

       Подойдя к покосившейся деревянной калитке, которая, как вы понимаете, тоже была почерневшей от времени, Александра остановилась и замешкалась: на нее вдруг напала оторопь – мачеха сквозь толщу лет все еще пугала ее, она все еще в душе боялась, как в далеком детстве.

       «Да что с тобой, Шура? – сказала она себе, – сколько еще эта женщина будет наводить на тебя страх? – и Александра уверенно толкнула рукой калитку.

       Та, довольно сильно скрипнув и как-то странно качнувшись, открылась. Перед гостями из Новосибирска предстала узкая дорожка, устланная досками, опять же черными и местами гнилыми. По краям этой дорожки были довольно высокие заросли лебеды и Александра тут же вспомнила, как в детстве, с голодухи, ела ее.  Эта дорожка упиралась в покосившееся крыльцо, а на нем сидела та самая женщина, правда уже престарелая, которая все ее детство измывалась над ней и которую она так боялась.

       Она сидела, скрючившись, прямо на ступеньках, подперев свой подбородок жилистой рукой. Из-под темного, непонятного цвета платка выбились пряди волос, которые уже были почти полностью седые. Ее сухонькую фигурку облекала блузка не то темно-синего, не то темно-зеленого цвета. Ниже блузки была широкая, в складках юбка, теперь уже точно черного цвета. Из-под юбки торчали раздолбанные вдрабадан галоши. 

       Фекла смотрела прямо на гостей, и когда те вошли, то даже не шелохнулась, будто к ней зашли старые знакомые, которые заходят в гости чуть ли не каждый час, как к себе домой. Она только начала прищуриваться по мере их приближения к ней и, когда гости остановились возле нее, она, продолжая всматриваться в лица, спокойно спросила:

       - Что вам надобно, добрые люди?

       После этих слов, прозвучавшим таким давно забытым, таким знакомым голосом, у Александры все внутри затрепетало, и ком подвалил к горлу так, что она даже не смогла сразу ничего ответить на это приветствие мачехи. Та, не дождавшись ответа, вновь повторила:

       - Что вы хотели?

       Видя, что жена сильно смущена, Леонид хотел было сказать что-то вместо нее, и уже начал:

       - Вы знаете, мы к вам… – но Александра прервала его и, сдерживая слезы, которые были готовы вот-вот хлынуть из глаз, сдавленным голосом еле выговорила:

       - Здравствуй, мама, ты меня не узнаешь?

       Фекла еще сильней прищурилась, вглядываясь в лицо женщины, так неожиданно поздоровавшейся с ней, и через секунду спросила:

       - Маша, это ты?

       - Нет, я не Маша, я Шура, – больше не в силах играть в угадайку ответила Александра, и слезы крупными каплями покатились из ее глаз.

       - Ой, Шура, – обрадовалась мачеха, заулыбалась и начала подыматься со ступенек протягивая руки для объятия. Александра тут же обняла Феклу и уж более не в силах сдерживаться, разрыдалась.

       - Я всегда, всегда говорила, что с тебя будет толк, – причитала Фекла, вдыхая парфюм «Красная Москва» и рассматривая нарядных мальчишек и с иголочки одетого Леонида.

       Потом было знакомство с детьми и мужем Александры, при котором Сергей все вырывался из рук Феклы, боясь ее и ища защиты от нее у матери. Он все думал, что эта старуха, похожая на ведьму, хочет затащить его в полуразрушенный сарай, который выглядывал из зарослей дикой конопли. Не знал он, что это вовсе никакой не сарай, а бывшая баня, в которой когда-то его мама учила уроки. 

       Потом был поход в местный лабаз, из которого в две ходки Леонид еле допер до дома мачехи продукты и выпивку. Потом был вечер, на котором, кроме Александры и ее семьи, были соседи и знакомые, но мало кто из них помнил девочку, вечно пасущую стадо коз. Были тосты, что все же Фекла смогла вывести в люди падчерицу.

       А Александра почти не пила, хотя она была компанейской женщиной и могла в хорошем кругу, да под хорошую закуску, как говориться неслабо посидеть. Но в этот раз ей было не до этого. Она, среди шума и гама, звона посуды и стаканов, все размышляла о своем детстве и о мачехе, которая на радостях уже изрядно поддала. 

       Как только Александра вошла в дом, то ей в глаза сразу бросилась все та же беспросветная бедность и убогость, причем находящаяся в запущенном виде. Она знала, что ее сестры и брат, как умер отец, больше не приезжали никогда к Фекле. Только иногда бывали на могиле отца, минуя ее дом. Да и она, скорей всего, никогда бы не приехала, если б не ее многолетняя мечта утереть нос мачехе. Что с той «засранки», которою Фекла все детство травила, которой предрекала, что сдохнет под забором, что-то вышло.

       Но теперь Александра жалела, что приехала к ней. Ей почему-то было жалко эту сухонькую женщину, одетую в какие-то обноски. Она сейчас увидела, что та Фекла, которая всю свою жизнь жила только для себя, сама с собою и осталась на старости лет. Что все эти гости пришли к ней, чтоб на халяву пожрать и попить, да на городскую падчерицу поглазеть. Что уже утром никто из них и не вспомнит о ней, и уж тем более не зайдет в гости. Александра поняла, что мачеха сейчас влачит жалкое существование, которое никому не нужно, да и самой ей тоже. Она вдруг поняла, что та поза, за которой она застала ее – это привычное время провождения с утра до позднего вечера некогда властной женщины.

       Эта жалость к ненавистной Фекле, которая неожиданно для нее возникла в сердце, стала вытеснять ту боль, тот злой корень, который так много лет жил в ее сердце. И вместо триумфа над злой мачехой, Александру мучила жалость к стареющей и забытой всеми женщине.

       До поздней ночи она наводила порядок в избе, как когда-то в далеком детстве. Странные чувства будоражили ее душу, когда она касалась руками предметов, которые сохранились еще с тех времен. А когда легла на свою лавку, на которую специально никого не положила, то мгновенно заснула крепким, младенческим сном.

       Утром, вместе с мачехой, детьми и мужем, они съездили на могилу к отцу. По возвращении пообедали и сели ждать такси. Пока были на кладбище, пока обедали, то все о чем-то говорили с Феклой, а теперь в избе повисла гробовая тишина. Александра понимала, что, в общем-то, не о чем говорить, что, по большому счету, ей нечего сказать мачехе. И та, очевидно, чувствовала неловкость и молча теребила свою широкую юбку.

       Когда приехало такси, они молча на улице сухо обнялись, Фекла потеребила по волосам мальчишек, за руку попрощалась с Леонидом и пошла прочь в избу. А когда уже машина тронулась, то Александра вдруг скомандовала:

       - Стой, – таксист нажал на тормоза.

       Она выбежала из машины, забежала во двор и обнаружила мачеху все в той же позе. Опять сердце у нее сжалось при виде этой картины:

       - Мама, прости меня, – даже сама не зная, почему, сказала Александра срывающимся голосом, подошла к мачехе и обняла ее. Слезы вновь хлынули из ее глаз.

       - Бог простит, Шура, – ответила та и тоже заплакала.

       - На вот, возьми, – и Александра, плача, сунула в руку Фекле триста двадцать рублей – все, что у нее было с собой.

       Потом резко развернулась, и, не оборачиваясь, побежала обратно к машине, чтоб уж более никогда сюда не вернуться.

Глава Х

Примерно минут через пятнадцать Сергея перестало трясти. Сознание после тяжелого нокаута постепенно стало возвращаться в реальность, но она была уже другой. В этой изменившейся реальности скорбь, простирающаяся, будто черное ночное небо от края и до края земли, всей своей невероятной тяжестью навалилась на него. Она так сильно придавила душу Сергея, что ей, душе, срочно потребовалось вырваться наружу, иначе бы она просто не выдержала и разорвалась на куски. В эту секунду из глаз сорокавосьмилетнего мужчины брызнули слезы, и рыдания сотрясли застывший ночной воздух.

       Сергей не плакал уже много-много лет. Нет, конечно, были ситуации, когда на его глазах наворачивались слезы. Ведь за его плечами был и Афган, и предательство друзей, и тринадцатилетняя наркотическая зависимость. Всякое было за эти годы. Жизнь с ним особо не церемонилась и ему часто было больно. Но эта боль лишь иногда вызывала слезы на глазах, которые он тут же смахивал. Смахивал не столько потому, что кто-нибудь их заметит, а потому, что сам стыдился этой слабости, стыдился этих предателей, которые оголяли его душу.

       Ну а сейчас он плакал, абсолютно не стыдясь этого, как когда-то в далеком детстве. Когда мама его приводила в детский садик, а потом незаметно убегала. А он, увидев, что ее рядом нет, тут же закатывал истерику на многие часы… и никто, и ничто не могло его успокоить. Так и сейчас, через много-много лет, посреди ночи, вдруг, Сергей обнаружил, что матери нет. Вот только ему не пять лет, а почти пятьдесят, вот только в этот раз – мама ушла навсегда из его жизни… И он так же, как в детстве, плакал навзрыд, и его тело содрогалось в такт рыданиям, когда душа через слезы и плач вырывалась наружу. Горячие слезы все так же катились градом по щекам, и все так же никто и ничто сейчас не могло его успокоить.

       Катя, притихнув, сидела на краю кровати и смотрела во все глаза на плачущего мужа. Она к этому времени уже успела включить свет и абсолютно не знала, что ей делать. Совершенно растерявшись от этой страшной новости, от слез рыдающего Сергея, не зная, чем ему помочь, она в бессилии, молча заламывала себе руки.

       Примерно через час, Сергей постепенно стал успокаиваться, и его уже затихающий плач незаметно перешел во всхлипывание. Еще минут через двадцать в комнате была звенящая тишина, которую изредка нарушали одинокие судорожные вздохи Сергея. Катя по-прежнему молчала, по-прежнему она не знала, чем помочь мужу. Да к тому же она боялась, что каким-нибудь неосторожным словом может задеть его зияющую душевную рану, и он опять разрыдается.

       Еще минут пять они пробыли в полной тишине. Потом Сергей, посмотрев на Катю покрасневшими, с распухшими веками глазами, наконец-то негромко произнес:

      - Надо собираться в Южанскую… на похороны, – и он не узнал своего голоса. 

       Наверное, его рыдания как-то надсадили связки в гортани, а может, в этой новой реальности его голос стал звучать по-другому. Но не только странные звуки, вылетающие из горла, были непривычны для Сергея. Вроде все то же самое окружало его: Катя, расхаживающая по комнате, та же мебель, те же стены, тот же желтый свет от люстры, и тени на полу были те же… И все же что-то было не так.

       Нет, это были не бессмысленные телодвижения ошеломленной страшной вестью и его рыданиями жены, которая вначале принялась кому-то звонить. Потом, не дозвонившись, полезла в шифоньер и начала в нем копошиться, но так ничего и не достав из него, взялась вновь кому-то звонить. При этом она что-то негромко говорила то ли Сергею, то ли себе, то ли вообще сама не знала, что что-то лопочет вслух.

       Нет, это не было четкое понимание того, что мать умерла, и он более уж никогда не увидит ее, никогда не заговорит с ней. Что человек, которого Сергей знал с самых первых секунд, как стал познавать этот мир, уже не существует на этой земле. И неважно, кем Сергей был в данный момент в этом мире. От него мог отвернуться весь белый свет. Весь этот мир мог его презирать, но этот человек его всегда ждал, всегда ему был рад, несмотря ни на что.

      Нет, это была не бескрайняя скорбь, которая теперь упала на дно сердца, и было даже странно, что совсем недавно она заполняла все небо, а теперь лежит камнем в груди. Нет, это было все ни при чем.

       Что-то изменилось в душе Сергея. Какая-то ее часть то ли как-то изменилась, то ли не вернулась обратно после того, как она вырвалась наружу, чтоб не разорваться на куски, то ли умерла вместе с мамой.  И вроде он все так же видит, как Катя суетится, что-то бубня себе под нос, все те же бежевые стены, желтый свет, мебель, отбрасывающая темно-серые тени, но видит это как-то по-другому. 

       И вроде бы он все тот же Сергей Пожидаев, со своими ценностями, опытом, приоритетами, знаниями, моралью, сквозь которые, как через призму он воспринимает и оценивает этот мир. И в то же время другой. Словно в той призме жизни, как-то неправильно преломившись, цвета потеряли свою свежесть, свою яркость, и весь мир вдруг стал каким-то однообразным, серым.

       Конечно, со временем краски вернутся, и все же они не будут уже никогда прежними. Сергей будет смеяться, но уже как-то по-другому, как-то по-своему уже будет отражать призма жизни шутки, произнесенные друзьями. Как-то по-иному его будут печалить грустные вести, как-то по-новому он будет подолгу задумываться, как-то иначе смотреть на заснеженные горы вокруг себя.

       Одевшись, чисто механически, Сергей сел на стул. Собираться в дорогу он просто не мог, т.к. мысли, связанные с предстоящей поездкой, просто не могли сейчас сформироваться в его голове. И хотя он даже коротко отвечал на вопросы Кати, но сам был далеко. За все время сбора в его разуме была только одна мысль, только одна мысль заполнила его сознание:

       «Я так и не поговорил по душам с мамой… Так мы и не сказали друг другу простых слов любви… Так и не открыли свои души, остались на расстоянии… Я так и не обнял ее, не прижал к груди, крепко-крепко… Так и не поцеловал по-настоящему, как когда-то в детстве…  Все дежурные фразы, дежурные объятия, дежурные поцелуи…  Теперь уже ничего изменить нельзя… Она так и не узнала, как сильно я ее любил… Теперь поздно… Все думал - потом, все думал, что успею…»

       Катя, видя состояние Сергея, не дала ему вести машину, и он, сидя на пассажирском сиденье, всю дорогу молча смотрел вперед невидящими глазами. Иногда молчание Сергея сменялось негромким плачем, и слезы вновь катились по его щекам, и вновь скорбь теснила его раненую душу. Теперь Сергей мучился от того, что никак не мог вспомнить, как попрощался с мамой, когда полгода назад уезжал из станицы. По факту выходило, что тогда он в последний раз видел ее живой. Но в его голову никак не приходила эта сцена прощания. Лишь только какая-то давным-давно прошедшая встреча крутилась у него в мозгу, когда еще он жил в Москве.

      Со временем, его память воссоздаст много встреч и расставаний с матерью, но то, последнее прощание, он так и не вспомнит...  Ни одного кадра, ни одного слова не сохранит почему-то память Сергея, не сохранит тех минут, когда в последний раз он видел маму.

                                                                                    * * *

- Это чистый виноградный сок, – говорил несколько заплетающимся языком Леонид, наливая бордовую жидкость в довольно большую полулитровую керамическую кружку, на которой было написано «Сибирь».

       Еще не прошло и года, как Александра вместе с мужем и детьми переехали из Новосибирска в станицу Южанскую, что в Краснодарском крае. Она в очередной раз простила Леонида, когда он к ней приехал с Сахалина. В очередной раз он клялся ей, что не будет больше пить, что теперь они заживут по-настоящему, без ругани и пьянки.

      Неизвестно, сколько бы они прожили на окраине Новосибирска, в Кулацком поселке, если бы не получили письмо от Паршаковых. Те уж давно жили в Южанской и заканчивали строительство своего нового дома, а старый предложили по давнишней дружбе с хорошей скидкой купить им. В письме они рассказали о благодатном крае, что вино здесь льется рекою, а урожай фруктов собирают два раза в год.

       В те времена люди жили не особо оседло и, недолго думая, семья Пожидаевых переехала на Кубань. То ли переезд повлиял на Леонида, то ли благодатный край, в общем, сломался он и начал опять злоупотреблять. И начались вновь скандалы, вновь он стал распускать руки, вновь Александра, схватив сыновей, бежала ночью из дома к своим новым подругам.

       К кружке с надписью «Сибирь», которая перекочевала вместе с семьей на Кубань, потянулись детские ручки – это были ручки Сергея. Он сидел напротив отца и внимал его россказням о пользе чистого виноградного сока. Рядом с ним сидел Ярослав и тоже слушал эту байку. Оба они раскраснелись, словно только что заскочили в дом с улицы, где трещал нешуточный мороз.

       Но на улице не было никакого мороза, а уже почти месяц лили дожди, которые так часто бывают на Кубани осенью. Да и сок этот был вовсе не сок, а молодое вино, которое недавно сделал сам Леня, из виноградника растущего вокруг дома, купленного по дешевке у Паршаковых. Пацаны к этому моменту уже потянули по одной «Сибири», и, может, поэтому так раскраснелись. А может потому, что в доме было невыносимо жарко – Леонид, периодически прервав лекцию о пользе «чистого виноградного сока», делал вставку:

       - А ну, сыны, подкиньте дровишек, и там в поддувале пошурудите. – Печка на эти телодвижения мальчишек отвечала гулом и выбросом в окружающую среду кучи килоджоулей.

       И в этот раз, услышав призыв поддать жару, Сергей, соскочив с табуретки буквально кинулся к печи. Но его вдруг так мотануло, что он ловя равновесие улетел аж в соседнюю комнату. Совсем еще детский разум Сергея не понял, что с ним такое произошло и, когда он обнаружил лежащим себя на полу, то немало удивился этому. Но он так почему-то хотел угодить отцу в этот момент, что, не обращая внимания на это неожиданное падение, тут же снова бросился к печи.

       Ярослав, видя, как брат чертыхнулся, сам не зная почему, залился смехом, а Леонид вдруг нахмурился и зло буркнул:

       - Ты что, сын? От кружки поплыл? Ты же Пожидаев, а ну давай, садись за стол. – Сергей после того, как подкинул дрова в раскаленную печь, немного пошатываясь пошел к столу – ему было шесть лет, а Ярославу на тот момент – семь.

       - Давайте сыны, пейте – это чистый виноградный сок, – вновь начал отец «оздоровительный сеанс», – вы же Пожидаевы.

       Сергею, если честно, уже не хотелось пить этот «сок», но он почему-то в этот момент просто был влюблен в своего отца, почему-то вино в нем всколыхнуло эти уже похороненные от постоянных пьянок отца чувства. Ему хотелось оправдать его доверие, что он вовсе никакой не слабак, и не то, что две таких кружки может выпить, но и целых три. Только вот что-то с ним не так, что-то странное в голове творится. Как-то все плывет, мысли путаются.

       Допив вторую кружку, Ярослав направился к дивану, и тут же рухнул на него без чувств. Леня, видя это, покривил губами, посмотрел осоловелыми глазами на Сергея, и уже сильно заплетавшимся языком спросил его:

       - Ну ты что, тоже спать пойдешь?

       - Нет, – ответил тот, – у меня что-то все перед глазами летает, я лучше похожу, – и он встав с табурета, качаясь пошел в другую комнату.

       Весь мир словно сошел с ума, так по крайней мере казалось Сергею. Этот мир куда-то стремительно убегал от него, вертелся в каком-то безумном вихре, да так, что аж дух захватывало. Сергей не мог не только прилечь, но даже и присесть, т.к. стоило ему остановиться, как этот «безумный мир» тут же развивал скорость до первой космической. Выход был один – ходить из комнаты в комнату.

       В это самое время открылась дверь, и на пороге появилась Александра. Ее тут же обдало жаром безумно натопленного дома. Она увидела сидящего за столом пьяного мужа и почему-то бегающего по комнатам Сергея. Еще совсем не догадываясь, что произошло, спросила у мужа:

       - Зачем так в доме натопил, обалдел что ли?

       - Не твоего ума дела, – сильно растягивая слова ответил Леня.

       - Опять нажрался, – продолжила она, ставя на стол две неподъёмные авоськи.  Александра работала в ресторане шеф-поваром, и в круг ее обязанностей входило не только зарабатывание денег, добыча продуктов, но и практически ежедневное перетаскивание в руках этих самых продуктов на расстояние около двух километров.  Все это, конечно же, потом отразится в старости, когда у нее будут невыносимо болеть руки, потому как она до самой пенсии проработает в этом ресторане, каждый день таская огромные бачки и кастрюли. Да и дома особо не отдохнёшь: тут и готовка, стирка, глажка, огород...

       - А что Сережка бегает по комнатам? Что с ним? – начала она спрашивать мужа, чувствуя что-то недоброе в происходящем.

       - Да хрен его знает, – ответил тот, и налил себе еще вина в кружку.

       - А что он такой красный? – не унималась Александра, как вдруг с дивана свалился Ярослав.

       В комнате раздался довольно громкий, тупой звук от падения старшего сына на пол. У неё округлились глаза от увиденного и, перестав разбирать авоськи, она бросилась к нему. Подбежав, Александра принялась тормошить его, приговаривая:

      - Ярик, Ярик, что с тобой!? Сыночек, проснись! Ярик, сыночек!

       Тот открыл глаза, и тут же из его рта полился «чистый виноградный сок». Она мгновенно схватила на руки сына и перенесла ну кухню. На кухне, опустив его на ноги и продолжая держать, т.к. он не мог стоять на ногах, подвела к мусорному ведру, куда продолжил вытекать из Ярослава тот самый «сок». При этом Александра приговаривала:

       - Давай сыночек, еще, еще… давай, давай…

       Она смотрела на все происходящее совершенно ошалелыми глазами. В ее голове никак не мог уместиться тот факт, что ее дети напились вина. Как вдруг ей стало все ясно, как божий день.

       - Ты что, сволочь, с катушек слетел, что ли!? – метая молнии глазами, гневно спросила она у Леонида. – Ты зачем детей напоил, придурок!?

       - Да ничего не будет с ними, это чистый виноградный сок.

       - Ну мразь, если что-то случится с детьми, – продолжая сверкать глазами, продолжила Александра, – я тебя посажу.

       - Да что ты с ними сюсюкаешься, подумаешь пару глотков вина выпили. Что они, не мужики?

       - Закрой пасть, сволочь! – уже перейдя на крик ответила она, и тотчас, обернувшись к Сергею, который к этому времени уже перестал бегать по комнатам и стоял, держась за дверной косяк, спокойным, ласковым голосом спросила:

       - Сережа, ты сам сможешь идти?

       - Да, мама, я же сильный, я же мужик, – и его тут же так качнуло, что вновь грохнулся на пол.

       Пожидаевы жили почти на окраине в станице Южанской, и их улица, а равно как и смежные, были даже не отсыпаны щебнем. Они в дождливую Кубанскую осень покрывались огромными лужами окаймлёнными непролазной грязью. Александре часто приходилось вначале идти в резиновых сапогах, а потом, дойдя до первой отсыпанной улицы, переобуваться в тогда очень модные сапоги-чулки. Ведь она не только была матерью, работником и женой, но и конечно же – женщиной.

       Но в этот раз ей было не до переобувания. В этот раз она, взяв на руки Ярослава и по-быстрому влетев в сапоги, выбежала на улицу… Сергей пошатываясь бежал за ней. Дождь все не унимался, все продолжал хлестать холодными и упругими струями. Вокруг ее была сплошная тьма, т.к. улица была вообще не освещена, впрочем, как и многие другие в станице Южанской в далеком 1974 году.

       Чавкая жирной Кубанской грязью, она пошла почти наугад, т.к. забыла фонарик, а возвращаться обратно было недосуг. Буквально через две минуты, в этой темноте, Александра сильно увязла – черное месиво плотно обволокло сапоги, словно какие-то невидимые, сильные руки схватили ее. Она дернулась и… одна нога вылетела из сапога, угодив в холодную лужу,… следом другая…

       Еле-еле удерживая одной рукой Ярослава, который прижался к груди держась за ее шею, Александра принялась вытаскивать сапог из грязи. В этот миг она вдруг вспомнила то Сибирское поле, ту гнилую картошку, то маленькую плачущую девочку, которая никак не могла дотащить тяжелую корзину…  и Александра зарыдала… Ей так жалко стало своих детей, себя, что у нее ничего не получается, что она столько лет бьется, как рыба об лед, что, в сущности, в этом огромном мире ей некому помочь.

       В это время Ярослав на ее руках бормотал что-то несвязное, а Сергей, держась одной рукой за ее плащ все повторял:

       - Мама, ну не плачь, мама, не плачь…

       Она все же дотащила своих сыновей до больницы, где им промыли желудки с помощью слабого раствора марганцовки. Домой они не вернулись в ту ночь, а, как это часто бывало, заночевали у знакомых.

Глава XI

       В конце марта станица Южанская размокла и разбухла от непрекращающихся дождей. Тёмно-серые свинцовые тучи низко повисли над самыми крышами домов, и казалось, что солнце уж более никогда не сможет пробиться сквозь них до земли. Не сможет согреть эти мутные лужи, эту пожухлую, коричневую траву, и эта жирная черная кубанская грязь никогда не перестанет мертвой хваткой цепляться за обувь. Температура круглые сутки держалась немного выше ноля, и этот влажный, ставший тоже серым от свинцового неба воздух, пронизывал до костей. 

       Сергей вышел из машины, зябко поежился, спрятал голову между плеч и направился в сторону зеленой калитки, к которой привык с самого раннего детства. Калитка, все так же негромко захрипев растягивающейся пружиной, послушно открылась. Во дворе стояли люди, по большей части знакомые, и негромко разговаривали. Он молча кивнул им и, не дожидаясь ответа с их стороны, проследовал в дом. В доме, как ему показалось, воздух был такой же промозглый, как и на улице, только к нему еще добавился какой-то запах. Он был едва уловим, но не заметить его было невозможно.

       Это как тонкий запах времен года, который ты чувствуешь где-то далеко в подсознании. Когда, к примеру, утром, выскочив на улицу, в первом морозном воздухе мы безошибочно узнаем зиму, или когда теплый ветерок легким порывом поднял желтые листья с тротуара, при этом нежно коснувшись вашего лица, вы чувствуете запах золотой осени. Он не бьет в нос и не висит невидимым фоном, как в какой-нибудь заводской столовой или автомастерской. Но он есть. Невесомый, едва уловимый, и уловимый даже не вашими обаятельными рецепторами, а скорее душой.

       Сергей остановился в первой, проходной, комнате и немного поморщился, пытаясь понять, что это за запах. Одновременно ему бросилось в глаза, что все паласы в доме скручены, зеркала везде завешаны, и, как и на улице, полно людей. Так же молча кивнув им и так и не поняв, что это вообще – запах ли или что-то другое, он проследовал в зал.

       Уже потом, когда со временем боль потери не была такой острой, Сергей мысленно задавал себе вопрос, что же тогда он почувствовал в доме матери? И пришел к выводу, что так пахнет, если так можно выразиться, пустота. Пустота не в смысле отсутствия мебели или каких-либо предметов в доме, а отсутствие матери. Ведь мы же всегда легко распознаем, когда в доме давно никто не жил. И вроде бы шкаф с комодом на месте, и вроде паласы на полу недавно пропылесосены, и вроде батареи теплые, но если в нем давно не было людей, то это сразу чувствуется. Как-то по особенно пахнут нежилые помещения. Так и он тогда почувствовал, что в этом доме, в котором он вырос, уж более не живет его мать.

       Тут сзади, из кухни, рыдая на все голоса, неожиданно выскочила внучка отчима. Мгновенно повиснув на его шее, она принялась, рыдая, причитать:

       - Нет, нет больше баушки (вторую букву «б» она не выговаривала). Какое несчастье, какое несчастье… Уууу…Буквально вчера утром они с деушкой заезжали ко мне… Баушка все смеялась, шутила…Я всюду искала ее любимые бусы, но так и не нашла… Уууу… Она хотела… она хотела, чтоб ее похоронили… чтоб бусы… надели… Уууу…

       Сергей молча стоял, уставившись на румынскую стенку. Вернее, на верхнюю ее часть – антресоли. Мыслей никаких не было в его голове, лишь глаза время от времени механически перемещались поверх стенки. Почти все дверцы антресолей были открыты, и его взгляд периодически упирался то в аккуратно сложенные стопкой полотенца, то в простыни, то в одеяла, то вновь в полотенца…

       Света, так звали внучку отчима, продолжала что-то причитать, но он ее уже не слышал – теперь его сознание выключилось полностью, превратившись только в бессмысленное созерцание окружающего мира: глаза Сергея, соскользнув с антресолей, опустились на диван, на котором сидели люди, и поползли по их лицам. Когда присутствующие ловили его взгляд, то понимали, что он их не видит, что смотрит сквозь них куда-то в неведомую ни им, ни ему даль.

       Из этого непонятного состояния «невесомости» Сергея вывел отчим: он вышел из спальни с широко расставленными руками, и так же рыдая, как внучка, на все лады, и так же что-то причитая, повис на нем. Средь этого плача и горестных славословий что-то больно кольнуло Сергея прямо в сердце. Нет, это не был смысл произносимых воздыханий – сейчас его мозг был не в состоянии анализировать чью-либо речь. Нет, это были не слезы и бурные рыдания отчима и его внучки. Это была фальшь, которая, пройдя по бесчисленным нейронным связям вместе со стенаниями скорбными речами, хотела растаять, исчезнуть в небытие, но душу не обманешь. Сознание, которое вместе со взглядом блуждало где-то в дальних далях, не могло осмысливать происходящее, но сердце, оно, как лакмусовая бумажка, сразу среагировало на неискренность.

       Эта фальшь, как спусковой крючок, запустила в голове Сергея мозговую деятельность, и сквозь подвывание внучки он четко начал различать:

       - …Она, она начала кричать, что сильно болит живот…– всхлипывал отчим, – я подскочил, начал его массажировать… А она… она стала еще сильней кричать… говорит: вызывай скорую… Пока я нашел телефон, пока начал набирать скорую… Она, она так глубоко как-то выдохнула и захрипела, а потом затихла. Я подошел, а у нее рот открыт,… а на нем какая-то плёночка…  Я пальцем ее убрал…

       Последние слова очень сильно покоробили Сергея. Это подробное перечисление событий прошедшей ночи, с такими бестактными, неуместными мелочами, сильнее, чем фальшь, обожгло его сердце, и он неожиданно для отчима довольно резко перебил его:

      - Зачем ты мне все это рассказываешь?

       Тот осекся, расцепил свои руки и, вопросительно посмотрев на него, начал мямлить:

       - Ну как жешь… тебе… разве тебе не нужно знать, как она умерла?

       - Нет, – сухо отрезал Сергей, и не в силах больше продолжать этот разговор, развернулся на сто восемьдесят градусов, предварительно отцепив со своей шеи внучку, вышел на улицу.

       Выйдя на улицу, он почувствовал облегчение и, вдохнув всей грудью промозглый воздух ранней весны, направился в конец двора. Сергей не хотел ни с кем, ни о чем говорить, поэтому, лавируя между стоящими повсюду людьми и кивая в ответ на молчаливые приветствия, довольно быстро оказался возле выхода в огород, где никого не было. Эти фальшивые слезы, эти очень неприятные для него подробности физиологической смерти матери, сильно будоражили его душу, и он, будучи никем не потревожен, начал мысленно обращаться к ней:

       «Как же ты могла его любить? Ведь он всего лишь блоха, которая ехала на собаке. Он ел, пил, спал и катался на тебе всю твою жизнь… Все эти годы Николай Михайлович просто использовал тебя, а ты тащила его на своей спине, и почему-то тебе это нравилось… Никогда, никогда он не любил тебя… Как ты могла этого не замечать? Я в этом уверен сейчас на все сто… Только себя он способен любить… Свою типа правильность, свое эго… Сквалыга и скряга… Ведь ты же сама называла его «куркулем»… Что он тебе дал за все эти годы? Трудно мне понять, почему ты с ним возилась всю жизнь, как с маленьким ребенком… Колечка, Колечка… Коля то, Коля сё… Может, потому ты вцепилась в этого жмота, что когда осталась одна, то на твоем пути встречались только одни сволочи и подонки? Да… Когда вокруг непроглядная тьма, то серые блики кажутся светом… И этот серый человек предстал в твоих глазах принцем на белом коне… А может, я предвзят в своих суждениях потому, как всегда ревновал тебя к нему? Может, он вовсе и не такой, как я о нем сужу… А куда тогда деть эту фальшь, эти крокодильи слезы? Эти отвратительные подробности?...»

       Тут внимание Сергея привлекло излишнее движение во дворе и шум. Оторвавшись от своих грустных дум, он начал всматриваться, что происходит. Сквозь толпу он увидел, что двое человек принялись открывать ворота, а за сплошным забором явно угадывалась желтая крыша микроавтобуса.

       «Мать привезли из морга», – пронизала сознание Сергея страшная мысль. Сердце его неимоверно запрыгало в груди, а ноги вдруг сделались ватными… С трудом подымая внезапно отяжелевшие ноги, на автомате, он направился к воротам.

       Когда он подошел, то два знакомых соседских парня уже открывали двери микроавтобуса. В полутьме открывшегося пространства показался гроб и очертания лежащего в нем тела. Эти же двое парней сразу же принялись вытаскивать гроб, и к ним на помощь поспешили еще какие-то люди. В один миг весь окружающий мир Сергея куда-то улетучился –  он видел только темное пространство, а в нем гроб, в котором лежит тело матери.

       Он рванулся к гробу, чтоб помочь вытащить его, но чьи-то руки схватили его за плечи, и чей-то голос категорично прозвучал над самым ухом:

       - Тебе нельзя…

       Сергей обернулся и вопросительно посмотрел на остановившего его человека – это был Валера, двоюродный брат, и почему-то покорно повиновался его приказу. Гроб, как в замедленной съемке, подхваченный множеством рук, полностью оказался на улице, и холодный, серый день, насколько мог, осветил эту мрачную картину. Сергей взглянул в лицо матери и… не узнал – смерть очень сильно исказила черты ее лица.

       - Как же так? – вырвался из его голосовых связок вопрос, и следом за ним он вновь рванул к гробу, но Валера, тут же крепко схватив его сзади двумя руками, скороговоркой принялся его успокаивать:

       - Стой, стой, стой, Серый… угомонись. Тебе нельзя, нельзя сейчас… Постой здесь, подыши свежим воздухом, а потом зайдешь в дом… Стой, Серый, стой… Не дергайся, я все равно не отпущу тебя сейчас…

Немного, не больше минуты, он пытался вырваться, а потом затих и обмяк в руках двоюродного брата. Затем негромким голосом, полным тоски и отчаянья, сказал:

       - Отпусти,… я никуда не побегу…

Валера отпустил руки, и Сергей, качаясь, как пьяный, пошел в глубь двора… Повиснув на заборе, он опустил свою седеющую голову и… зарыдал… Он опять не стеснялся своих слез, опять плакал навзрыд, как в далеком, далеком детстве…

                                                                     * * *

       Когда рано утром Александра вошла в дом, то под ее ногами тут же захрустело – остатки хрустальных бокалов, чайного сервиза, салатницы, селедочницы, супницы, тарелок и прочей посуды, которую в те времена домохозяйки заботливо составляли в серванты. Как правило, это были дорогие и дефицитные по тем временам наборы. Этой посудой в 70-х и 80-х годах прошлого столетия не пользовались вообще, даже на праздники. Ее просто периодически доставали со стеклянных полок, протирали от пыли, и заботливо ставили на место. Она была не только в моде тогда, но и была неким показателем достатка.

       В этот раз Леонид разошелся не на шутку, и на полу валялось не только содержимое серванта, но и он сам как-то нелепо лежал на боку, а из открывшейся его дверцы, торчала стопка вафельных полотенец, словно он напоследок, чтоб его окончательно не разнесли в хлам, выбросил белый флаг. Рядом с ним на спине лежал и телевизор, раскинув в разные стороны тонкие, длинные, черные ножки. 

       Продолжая хрустеть битой посудой, Александра подошла к дивану, где лежал виновник «торжества» – Леонид. Сергей и Ярослав остановились в нерешительности в дверном проеме и, стали еще с остатками страха в глазах рассматривать последствия вчерашней драки. Вчера они почти ничего не видели, т.к. сильно перепугались, и, пока продолжался скандал, который периодически переходил в рукопашный бой, они, забившись в угол, только плакали и кричали: «Папа, не надо! Папа, не бей маму!...»  Им было не до битой посуды, не до перевернутых сервантов.

       Сергей и Ярослав еще утром, у подруги Александры, когда они собирались обратно домой, успели хорошо рассмотреть синяки на лице матери, но последствия, которые оставила драка в комнате, еще толком не видели, и поэтому стояли в нерешительности, рассматривая битую посуду: среди осколков хрусталя и фарфора гордо стоял весь расписанный красными петушками заварной чайничек. Он стоял, будто кто-то аккуратно поставил его посреди этого стеклянно-керамического побоища. Будто он и не летел вовсе, сметенный с полки пьяною рукою вниз. И в этот раз он перенес неравный «бой». У него на носике был отколот только маленький кусочек, но эту «рану» чайничек получил еще на Сахалине. Сколько он вынес подобных побоищ за эти годы, сколько потерял своих «боевых товарищей» – и не счесть. Но он как преданный слуга всегда следовал за своей хозяйкою, как птица Феникс, восставал из стеклянно-керамического пепла.

       Александра не сильно толкнула рукою Леонида и спокойно, негромко сказала:

       - Вставай, Леша, надо поговорить.

       Тот сразу же открыл один глаз, пошарил им по потолку, и через пару секунд другой глаз присоединился к исследованию побелки над головой. Надо отдать должное Леониду, что как бы он не напивался, на каких бы бровях ни приходил домой, но рано утром он как штык подскакивал при первых звуках будильника и бежал на работу. Так и сейчас он моментально проснулся от негромких звуков голоса жены и, не найдя на потолке ничего необычного, стал неспешно подыматься. Попутно, пока подымался, Леня отметил, что спал в одежде, значит, вчера пришел домой в стельку пьяный – на удивление, даже после сильной попойки, к утру у него голова работала, как часы. 

       - Давай, давай, Леш, поторапливайся, – нетерпеливо продолжила Александра, – мне, в отличие от тебя, на работу идти надо.

       В этот момент взгляд Леонида побежал по «полю сражения», и в его голове начали всплывать обрывки вчерашнего скандала.

       «Вот блин, – начал он сожалеть про себя, когда неприглядные картины заполонили его разум. – Опять перемкнуло… Опять набедокурил… Вроде не мешал… Какого хрена меня понесло? Как пить дать, Санька сама меня задела пьяного… Знает же, что лучше меня не трогать, так нет, надо обязательно зацепить…»

       Тут его размышления прервал голос Александры:

       - Пойдем на кухню, – и он, так же хрустя битыми стеклами, т.к. спал не только не раздевшись, но и не разувшись, послушно проследовал за ней.

       - Ты хороший человек, – еще не успев сесть на стул, услышал он, – но только трезвый. Трезвый ты и хозяйственный, и заботливый, и внимательный, и умный, но только пока не выпьешь, а когда выпьешь, то превращаешься в животное.

       - Санька, – совершенно смутившись после того, как увидел на лице жены синяки, было начал оправдываться Леонид, но она его прервала:

       - Постой. Выслушай меня до конца. Мне некогда, мне нужно идти на работу, так что не перебивай меня, пожалуйста… Я всю эту ночь не спала, до самого утра. Все думала, решала: как нам дальше жить? Что делать?

       - Санька, – вновь начал Леня, и опять Александра его остановила:

       - Дай мне договорить… Все думала, что нас ждет дальше? И пришла к выводу – ничего хорошего. Мне надоело, Леша, вместе с детьми бегать по ночам к подругам и проситься на ночлег. Надоело с замиранием сердца выглядывать на улицу и гадать – пьяный ты сегодня припрешься домой или нет. Прислушиваться, не горлопанишь ли ты, подходя к дому, свое любимое: «Плачь, скрипка моя, плачь…»

        - Если не ты меня прибьёшь, так я тебя когда-нибудь… Но это еще полбеды, ведь у нас с тобой, Леша, двое детей, если ты это за своей пьянкой не заметил. При первых звуках этой треклятой «плачь, скрипка моя, плачь», они пугаются и начинают метаться по дому. Сколько они еще будут смотреть на эти пьяные скандалы и драки? Сколько они еще будут прятаться по углам, за шифоньером, под кроватью? Я тебя спрашиваю, сколько?

       Леонид молчал. Может, потому молчал, что Александра его настойчиво только что просила заткнуться, а может потому, что все это время он нервно распаковывал пачку «Дорожные»: все искал язычок, чтоб снять целлофан, но он где-то залип и никак не хотел проявиться. Сигареты периодически выскакивали из его дрожащих рук и прыгали по столу. Наконец, в очередной раз поймав пачку, он тут же зубами сорвал целлофан с нее, достал сигарету и закурил. Он по-прежнему ничего не говорил, по-прежнему выполнял указание жены, а может, он хотел, чтоб она выпустила пар полностью.

       - Ведь ты мне угробишь детей, Лешка. Если так дальше будет продолжаться, они станут боятся собственной тени. А если ты меня убьешь? Вчера вечером ты схватился за топор. Вон, полюбуйся, как сервант изрубил. Ведь раньше ты никогда не позволял себе хвататься за ножи, а уж тем более за топор. Вчера ты порубил мебель, а завтра ты порубишь меня…

       После этих слов глаза Леонида округлились – он совершенно не помнил про топор. Потом они, такие же округленные, из кухни побежали в зал и уставились через дверной проем на сервант, все так же нелепо лежащий на боку – на нем виднелись белые рваные раны.

       - Твою мать, – чуть слышно процедил он сквозь зубы.

       - Ведь без меня они пойдут по миру. Ты, что ли, поставишь их на ноги? Да тебе вообще плевать на них… Плевать на меня… Сколько раз я тебя прощала? Сколько раз ты мне обещал бросить пить? Но тебе дороже водка… Месяц назад мы ездили с тобою в Адлер. Я потратила кучу денег, закодировала тебя. И что? Тебя хватило ровно на неделю…

      - Да все эти кодировки чистая хрень, – решив, что пора оправдываться, возразил Леонид.

       - Помолчи еще пару минут, пожалуйста, – дрогнувшим голосом ответила Александра: К ее связкам подкатил ком – в эту секунду ей так сильно захотелось разрыдаться, ей так сильно было обидно, так стало жаль детей, себя, что скажи она еще хоть слово, то непременно бы заплакала. Она осеклась и замолчала… на кухне повисла тишина. Лишь только позвякивание битого стекла и керамики доносились из зала – Сергей и Ярослав собирали битую посуду в ведро. Они делали это как можно тише, скорей всего где-то на подсознании понимая, что на кухне происходит очень важный разговор, который круто изменит их жизнь.

       «Нет, он больше никогда не увидит моих слез, – в этой повисшей тишине думала Александра. – Нет, только не сейчас… Проклятые слезы… Я смогу, я не заплачу… Я все решила, и слезы тут ни при чем… Все, хватит, наплакалась… Ты больше не увидишь моих слез…»

       Через минуту, неимоверным усилием все же взяв себя в руки, она продолжила, но голос у нее все равно немного дрожал:

       - Я так больше не могу. Больше не могу ждать, когда ты бросишь пить. Больше не могу смотреть, как дети боятся тебя пьяного. Больше не могу прятать деньги по углам, которые ты все равно находишь. Больше не могу покупать посуду, которую ты через месяц опять всю побьешь. Больше не могу не строить планы на будущее, потому как это будущее в очередной раз разлетится вдребезги, как эта посуда… Я больше не могу, Леша… 

       Леонид совсем притих – он понял, что это последний их разговор. Понял, что все кончено, что обратной дороги нет. Что его возражения и оправдания просто сейчас ни к чему. Что с сегодняшнего дня их дороги расходятся раз и навсегда. Что никакие его обещания и клятвы теперь не помогут. Что ничего изменить нельзя. И поэтому он молча курил одну сигарету за другой…

       - На вот, сто рублей, – и Александра протянула ему желто-коричневую купюру, – я их заняла у подруги сегодня утром.

       Леонид потянулся трясущейся рукой к деньгам и вопросительно посмотрел на жену. Поняв его недоумение, теперь уже ровным голосом, четко проговаривая каждое слова, она сказала:

       - Нет. Это тебе не на опохмелку. Это деньги на дорогу, на Сахалин. Сейчас я ухожу на работу и детей заберу с собой. Возвращаюсь я, как ты знаешь поздно. Так вот. К моему возвращению чтоб тебя уже дома не было. Если я тебя застану, то сразу иду к соседям и звоню в милицию. Чтоб засадить тебя минимум на пятнадцать суток, синяков на моем лице достаточно для этого, а то и на срок загреметь можешь. 

       Леонид молча взял деньги, зачем-то покрутил их в руках, посмотрел на свет водные знаки и положил их на стол. Потом, уставившись на купюру, как-то отрешенно произнес.

       - А откуда ты знаешь, что я уже как три дня назад уволился с работы?

       - Не важно, знаю…

       - Хорошо, Санька, – и его голос совсем стал каким-то отчужденным, – ты меня больше не увидишь… Дом… на дом я не буду претендовать тем более, что основные деньги, которые мы за него уплатили, – твои… Ну а алименты… скрываться не буду, как только устроюсь, напишу… Все значит…

       - Все…

       - Понятно…

       - Ярик, Сергей! – крикнула Александра. – Оденьтесь в хорошую одежду, ту, в которой мы с вами два дня назад в парк ходили! Вы сегодня у меня на работе весь день побудете. Мальчишки бросили собирать стекло и начали в спешке одеваться.

       - И что, нам нечего сказать напоследок друг другу? Ведь как ни крути, четырнадцать лет все же вместе прожили. Двое детей у нас..

       - Нечего… и детей теперь двое у меня…

       - Понятно…

       - Все Леша, мне надо идти. Ключ положишь, как всегда на старое место… Прощай…

       - Прощай… и прости…

       Александра посмотрела на Леонида глазами, полными слез, – все же они прорвались сквозь стену ее твердого, закаленного с раннего детства характера, и вновь дрогнувшим голосом тихо произнесла:

       - Прощаю… и ты меня прости, – а потом добавила. – Видно не судьба нам быть вместе, судьбу не обманешь. – И, взявши Сергея за руку, вышла на улицу. Ярослав последовал за ними.

       - Прощайте, пацаны, – донеслось им вдогонку…

       Александра шла по пыльной, узкой улице Наиманова. Это был самый конец этой улицы, и она еще была не заселена. Справа и слева ее теснил плотный строй невысоких акаций, которые были вместо забора чьих-то огромных огородов. И никто в этот ранний, утренний час не мог видеть, как она, гордо подняв голову, вела за руки своих сыновей. Сзади ее остался теперь пустой дом с разбитой мебелью и посудой. Впереди ее ждала новая жизнь…

       В ее голове навязчиво крутилось: «Как она одна теперь с двумя детьми в малознакомой станице? Все сестры вместе с братом остались в далекой Сибири. Даже в эту очень трудную минуту в жизни, ее некому сейчас поддержать, некому ободрить, утешить.» Но она гнала эти навязчивые мысли прочь и только выше поднимала голову, и только уверенней ступала вперед.

       - Мама, – вдруг, все время молчавший, Сергей заговорил. – А что, папка куда-то уезжает?

       Она остановилась, посмотрела внимательно в детские глаза Сергея и Ярослава, в которых читалась полная растерянность, и спокойно ответила:

       - Да, сынок, уезжает… – и добавила с какой-то твердостью в голосе, даже с железом, – навсегда…

 

Глава XII

                Сергей почти не помнил, как сидел возле гроба матери, как часто выходил курить, хотя до этого не курил, почитай, лет семь. Перед его глазами мелькали разные лица, ему что-то говорили, хлопали по плечу. Он что-то отвечал в ответ, смотрел на приходящих и уходящих людей мутными, покрасневшими от слез глазами, а сам был где-то далеко.

       Все как-то смешалось в его голове, все превратилось в какую-то единую суету и монотонный гул. Наступило какое-то отстранение от происходящего, будто это неведомый доселе дурной, нелепый сон. Ему казалось, что все вокруг понарошку, что все это невзапраду, что во всем этом есть что-то неестественное, чужое.

       Единственное, что он хорошо запомнил за эти оставшиеся полдня, как его брат проклинал на все лады врачей. Он был крепко выпивший – все же мать в последнем разговоре обманула Сергея, сказав, что Ярослав вышел из запоя. Сидя напротив него, он рассказывал о том, что когда забирал маму из клиники, врачи даже не обмолвились об аневризме аорты, которую они обнаружили. Что всего лишь советовали продолжить курс лечения по восстановлению кровообращения в головном мозге.

       Уже была известна причина внезапной смерти матери – разрыв аорты. Стало понятно, почему появилась эта острая боль в животе – кровь из разорвавшейся аневризмы пошла в брюшную полость. Но абсолютно было непонятно, почему промолчали врачи. А главное – почему сама она ничего никому не сказала?

       Буквально за два месяца до этой внезапной смерти у нее сильно стала кружиться голова, и Ярослав положил её в платную клинику, где, кроме лечения, ей сделали полную диагностику, в результате которой была выявлена аневризма аорты. Почему она решила не ложиться под нож?  Ведь подобные операции десятками тысяч проводят по всей стране. К тому же, коронарное шунтирование успешно сделали несколько лет назад её подруге, и она совсем неплохо себя чувствовала после этого. Почему отчим ничего не сказал об этом? 

   Ладно, врачи, может по недосмотру, а может по её просьбе, промолчали. Ладно, Николай Михайлович, может, она ему запретила говорить, а может, он все же не знал. Но почему она решила ничего не говорить?

       Потом Сергей часто сам себе задавал эти вопросы. Он знал, что мама была не из пугливых и предстоящей операции вряд ли бы испугалась. Тогда оставалось только одно – она не хотела быть никому обузой, не хотела зависеть от кого-то, лежать в постели, ожидая чьей-то помощи. Она, сильная духом женщина, не хотела далее жить на этой земле в сильно ослабшей, больной плоти.

       Маму не устраивало её тело, неожиданно ставшее немощным. Её не устраивала эта метаморфоза, когда из здоровой, крепкой пожилой женщины, которая, в принципе, никогда не болела, на глазах, за четыре года, она превратилась в еле ходящую старушку. Её дух не хотел мириться с тем, что ей придется просить кого-то о чем-то, даже своих сыновей. Ведь она с самого раннего детства, практически с тех пор, как только начала говорить, всегда заботилась о себе сама. Она никогда ни от кого не была зависима и, очевидно, не собиралась. Маленькая, гордая женщина. Этим молчанием она подписала сама себе смертный приговор, который и исполнился через два месяца…

       - Я пойду лягу в нашу комнату, – сказал Ярослав заплетающимся голосом, подойдя к Сергею, сидящему возле гроба матери. – Устал я… да и поздно уже…

       - Хорошо, иди, – ответил тот, не поднимая головы, – завтра постарайся больше не пить.

       - Ладно, постараюсь… А ты что же, когда пойдешь спать?

       - Еще не знаю…

       - А Николай Михайлович где?

       - Спит у себя в спальне.

       - Ладно, давай, – и он вышел из комнаты.

       Тут в зал заглянула соседка, тетя Вера – подруга мамы и спросила:

       - А ты что ж, Сережа, не идешь домой? Надо поспать, завтра будет тяжелый день. Уже первый час ночи… Если хочешь, пойдем ко мне, там покемаришь немного.

       - Да нет, тетя Вера, я, наверное, здесь останусь… Я и Кате сказал, чтоб не ждала меня. Здесь на диванчике покемарю… Щелкните, пожалуйста, выключатель.

       Соседка нажала на клавишу, и в потемневшем зале еле слышно донеслось:

       - Хорошо, побудь один с ней, сыночек… Тебе, видно, надо.

Тетя Вера ушла, и в доме все стихло, словно вся суета и гул прошедшего дня с её уходом захлопнули за собою двери, растворившись где-то на улице, в промозглом дожде. В зале был полумрак, который создавали несколько тонких церковных свечей, горевших у изголовья гроба. Одна из них уже догорала, и Сергей, поменяв её, застыл, уставившись в чернеющий верхний угол комнаты.

       Так он и просидел, не шелохнувшись, пока вновь одна из свечек, усиленно потрескивая, не стала догорать. Сергей вздрогнул, будто очнулся ото сна, и потянулся к сгорающей свече. Когда он тянулся к этому небольшому огарочку, то случайно коснулся рук мамы, и они своим холодом вывели его из той прострации, в которой он пребывал почти весь день, словно какая-то пелена слетела с его мозга.

Возможно, автоматически или все же чтоб убедиться, что ему не показалось, Сергей положил свои руки на мамины – они были холодны, как лед. Он прекрасно помнил её горячие, натруженные руки, а тут вдруг это… И ему нестерпимо захотелось обнять ее. Он склонился над гробом, прижался, как мог, к матери и… замер. Сергею показалось, что мама стала такой маленькой, такой беззащитной, и ему так стало жалко её, что у него защемило сердце. От этой боли стало трудно дышать, но он все равно все сильнее и сильнее прижимался к холодному, уже одеревеневшему телу…

       Как и когда он оторвался от безжизненного тела, которое еще сутки назад было его мамой, Сергей не помнил. Он вновь полностью осознал себя, когда уже сидел на стуле. Какое-то время он еще водил непонимающим взглядом по темным углам комнаты, а потом, пристально глядя на мать, тихо заговорил с ней:

       - Как ты стала похожа на тетю Валю. А я никогда раньше этого не замечал. Странно… Как все же это все нелепо… Нелепо сидеть в этой полутьме, видеть тебя в гробу и понимать, что это последние часы нашего с тобой свиданья…Что завтра тебя закопают в землю и уж более никогда, никогда в этой жизни мы не встретимся, никогда не поговорим… Странно… В этом есть какая-то бессмыслица, что-то ненормальное… Я не могу это понять и принять…

       - А помнишь, в детстве, когда мы шли по Кулацкому поселку, я увидел петуха, который за мной часто гонялся. Прячась за тебя, я спросил: «Мам, что делать, если люд идет, а на него нападет петух?»… Как ты долго смеялась из-за этого «люд»… Я помню это, как вчера… А потом ты сказала, что не надо бояться ни петухов, ни гусей… Что это они должны бояться «люда»… И я, воодушевленный этим напутствием, вышел один на один на следующий день с этим петухом… И напинал ему как следует…

       - А помнишь, когда я пришел из Афгана и поздно ночью постучал в дверь, ты будто ждала меня, будто стояла за дверью, и буквально через секунду негромко так, испуганно ответила: «Кто там?». А я: «Сто грамм»…Ты не слышала моего голоса два года, но сразу узнала… Сразу же торопливо заработал ключ в замочной скважине… А потом, широко расставив руки, ты крикнула: «Сереженка, сыночек мой вернулся»… и долго плакала у меня на груди, – слезы, стоявшие в глазах, потекли по щекам Сергея, но он их не замечал и продолжал негромко разговаривать:

       - Помнишь, помнишь, когда я был совсем маленький, как я любил спать с тобою. Мне было так покойно и тепло рядом. Я так быстро засыпал, не боясь никаких Бабок-Ёжек, маленьких злых гномов, темноты… Вот и теперь я совсем рядом, вот и теперь мы с тобою вдвоем, как когда-то в детстве, – и Сергей лег на диван, стоящий в метре от гроба.

       - Я рядом мам, я рядом. Спи спокойно, – совсем негромко, но с твердостью в голосе, уже закрывая глаза, добавил он.

       Еще долгое время в его голове все летело колесом – лица, голоса, какие-то предметы, дорога в Южанскую, серый, промозглый дождь и лицо матери, ставшее таким похожим на ее старшую сестру. Он забывался на короткое время и каждый раз, приходя в себя, негромко повторял:

       - Я рядом, мам, я рядом… Спи спокойно…

       А потом он провалился в пустоту…

       Ровно в шесть утра Сергей услышал шаги. Открыв глаза, он увидел Валеру, двоюродного брата. Тот стоял в проеме двери с букетом роз.

       - Привет, – поздоровался он и, войдя в зал, положил розы в ноги матери.

       - Привет, – ответил Сергей, протирая красные, то ли от слез, то ли от недосыпания, глаза.

Молча постояв немного возле гроба, Валера спросил:

       - Я сейчас еду венки заказывать, ты едешь?

       - Да, конечно.

       - Тогда умывайся быстрей, я в машине подожду, – и он вышел из зала.

       - Ну вот, мам, прошла наша с тобою последняя ночь, – опять негромко заговорил с матерью Сергей. Теперь уже никогда не будешь переживать за меня, сорвусь я или нет, переживать за брата… Все закончилось… Теперь тебе должно быть легко… Если есть рай, то ты непременно там, потому что по-другому быть не может… Если не ты, то тогда кто?...

       Он встал, хотел было идти умываться, но задумался на какое-то время, потом подошел к гробу, низко склонился над ним и, переходя на полушепот, перед самым лицом матери тихо произнес:

       - Я тебя очень люблю, мама… Ты прости меня за все, за все, – и поцеловал её прямо в губы, крепко, как когда-то в детстве…

Далее, выпрямившись, он совсем ненадолго опять задумался и так же негромко произнес:

        - Холодные, – развернулся на сто восемьдесят градусов и уверенно зашагал в ванную…

                                                                               * * *

       Сильно дуло из всевозможных щелей в плацкартном старом вагоне поезда «Чита – Хабаровск». Леонид сделал третью пересадку, добираясь до Сахалина, и был в пути уже десятый день. Он чувствовал, что заболел, и, закутавшись в одеяло, молча лежал на верхней полке. Все это время ни одна капля спиртного не коснулась его в общем-то довольно луженого в этом смысле горла. И не то, чтобы у него не было денег– к тем ста рублям, что дала ему Александра, он еще занял сотку у Алексея Паршакова, своего старого друга. Просто как-то было сильно муторно на душе: какая-то тоска вместе с досадой и обидой давили на грудь, и ему было не до выпивки.

       Леониду было очень обидно, что Александра решила с ним развестись. Ведь он же искренне старался справиться с этой проклятой своей зависимостью. Ну да, пока не очень получалось, пока периодически срывался, но ведь он тоже хотел бросить пить. Вон, Варька, соседка, живет же со своим Максимом, и ничего. Что, он меньше его пьет? Что, он меньше его лупит ее? Да в конце концов, пришел пьяный – потихоньку уйди, и всё.

       «Теперь из принципа не буду больше никогда пить, – думал Леня, – из принципа, чтоб ты поняла, Санька, кем ты пренебрегла. Еще локти будешь кусать, еще сама напишешь, мол, возвращайся. А я не вернусь, из принципа не вернусь. Всё, навсегда - так навсегда. Мало ли баб на свете? Да они за мной штабелями падали в свое время. Проблема что ли мне другую найти? Стоит только пальцами щелкнуть – так сразу целый табун девок сбежится. Да таких, что тебе, Санька, не чета. А вот тебе с двумя детьми будет большая проблема найти мужика. Кому ты нужна с пацанами-то? Да и они, без отца, кем вырастут?  Еще хлебнешь ты от них горя, они еще тебя отблагодарят…»

       Не знал Леонид, что Варю, соседку, которая все сносила пьянки и побои своего мужа, в скором времени после его отъезда, доставят в очень тяжелом состоянии в больницу. Что в очередной раз напившись, Максим будет бить Варю всем, что попало под руку. Что он несколько раз проткнет ее, как бы это удивительно ни звучало, рожковым гаечным ключом размером 19х21, который и будет фигурировать в суде в качестве вещественного доказательства. Что ему дадут восемь лет строго режима и что после этого случая соседская семья разлетится вдребезги: сама Варя станет водить мужиков домой целыми батальонами и пить горькую не меньше бывшего мужа; её сын подсядет на наркоту и будет убит в пьяной драке; а дочь точь-в-точь продолжит путь матери и где-то сгинет без следа.

       Не знал он так же, что неделю назад Александра получила телеграмму «Молния», в которой говорилось, что Анастасия Порфирьевна находится в критическом состоянии, при смерти. Что ему нужно срочно вылететь на Сахалин, т.к. она хочет перед смертью повидаться со своим младшим сыном, и что все время спрашивает, еле шевеля пересохшими губами:

       - Приехав Лышик, чи ни?

       Всегда жизнерадостная, взрастившая и воспитавшая одиннадцать детей, Анастасия Порфирьевна вдруг затосковала. Вроде бы ничего особенного не произошло, все как обычно шло своим чередом, но она, такая разговорчивая, такая веселая, все больше стала отмалчиваться, все больше стала о чем-то задумываться. На вопросы деда о ее состоянии, отвечала уклончиво:

       - Ну що ты старый пристав, усё нормально. Просто думаю про свое, про жиноче…

       - Ну вот тебе раз, – злился Аким Самойлович, – столько лет прожили, не думала, а тут, на те, здрасте – задумалась. Я же вижу, что с тобой что-то не так. Болит где или что случилось? Скажи, не молчи. Ведь не девочка уже, если ты не заметила. Чай забыла, как пару лет назад золотую свадьбу сыграли? Что ты сейчас девицу передо мной разыгрываешь? Секреты какие-то у нее появились. Не поздновато ли? Ведь бела уже, как снег. Внуков с правнуками не перечесть, а она тут мне «жиноче».

        - Та йди вже, дид, казала, що все добре, значит добре. Просто, наверно, старию и так думаю про прожите життя…

       В очередной раз, так ничего и не добившись и в сердцах махнув рукой, Аким Самойлович, бурча себе что-то под нос, удалялся. Но Анастасия Порфирьевна обманывала своего мужа – она тосковала. Тосковала по своему любимому Лышику. Ей в последние месяцы нестерпимо захотелось его увидеть, обнять, посмеяться над его остроумными шутками, поговорить с ним о Шуре, о его сыновьях – Ярославе и Сергее. Пожаловаться ему на деда, старших детей, на свои больные ноги. И он, как всегда, возьмёт тачку, поедет на речку, нарежет лопухов, сделает из них лекарство, и распухшие колени, лишь только коснутся их бинты, обильно смоченные настойкой, в один миг перестанут болеть. Ведь этот эликсир делал не какой-нибудь фельдшер, а её Лышик, её сыночек…

      Все чаще по вечерам, чтоб не видел дед, она тихо выходила во двор, подходила к плетню, клала на него натруженные руки, и, всматриваясь в краснеющий закат, тихо говорила:

       - Лышик, Лышик. Дитятко мое. Коли ты прийдешь? Коли мои очи побачат тебе? – и на мутных её глазах наворачивались слезы. – Скоро зовсем буде тепло. Я пошила соби литне плаття. Знаешь, все таке в фиалках, таке гарне. Будемо з тобою гуляти по нашему мисту,– и она тут же представляла, как взявши Леонида под руку, гордо шла с ним по Долинску. – Де ж ти теперь, мий сыночек, кровинка моя? – и слезы, в последний раз блеснув под лучами заходящего солнца, тонкой струйкой текли по морщинистым ее щекам. Материнское сердце, где-то глубоко чувствовало, что она уж более никогда не увидит своего любимого сына. Никогда не обнимет его, не приголубит, и тонкие струйки, оторвавшись от подбородка, маленькими капельками летели вниз и, вновь сверкнув под ярко-красными лучами, падали на землю, чтоб смешаться с вечерней росой, обильно выпавшей на молодую, нежно-зеленую траву.

       В один из дней Анастасия Порфирьевна, как обычно, не поднялась в шесть часов утра, а когда Аким Самойлович двадцатью минутами позже спросил:

       - Ты что, бабка, дрыхнешь? Опять до поздней ночи у плетня стояла? Думаешь, не знаю? Я хоть и бываю иногда выпимши по вечерам, хоть и часто рано спать ложусь, но все замечаю и все знаю.

       - Нет, дид. Захворила я, наверно, бильше не пиднимуся…

       - Что ты, Настюша? – и в этом «что ты, Настюша?» уже и подавно не слышалось ни укора, ни иронии, а было сильное переживание и страх.

       - Помру я скоро, Акиша, – ответила она, – напишите Лышику, хочу напоследок его увидеть…

       Так и появилась эта телеграмма «Молния», а вслед за ней и другая, которую уже написала Александра:

«Лёня уехал Сахалин 4 мая поезд будет примерно 17»

       Когда Анастасия Порфирьевна умерла, в Долинск приехали все ее многочисленные дети и внуки, которых судьба разбросала по всему Советскому Союзу. Лишь только не было Леонида, который, ничего не подозревая, шмыгая носом, кутался в одеяло на второй полке старого плацкартного вагона «Чита – Хабаровск». В те времена, конечно же, не было сотовых телефонов, даже не было возможности быстро позвонить межгород. Для этого нужно было идти на почту, где стояли телефоны-автоматы и заказывать переговоры. Поэтому сообщить ему о тяжелом состоянии матери не было просто никакого шанса.

       Получив телеграмму от Александры, его ждали. Ждали и 17 числа, и 18 и 19… Но ждать дальше уже было невозможно, т.к. пошел уже шестой день со дня кончины Анастасии Порфирьевны. И 20 мая было решено её похоронить…

       Леонид шел по деревянному тротуару города Долинска с довольно внушительным коричневым чемоданом в руке и негромко насвистывал. Болезнь почти прошла, обида тоже не так сильно гложила душу, и, предвкушая радостную встречу с матерью, он в своей голове строил планы:

       «Ничего, ничего, – говорил Леня сам себе мысленно. – Не все еще потеряно. Пить больше не буду – никогда. Все, хорош. Раз – и навсегда. Пока перекантуюсь у матери, устроюсь на старую работу. Меня там помнят и ценят. Огляжусь, посмотрю, что к чему. С трезвой головой-то можно. У меня ж башка на месте, да и руки тоже не из задницы растут… К тому же, матери будет приятно, что я завязал… Правда, развод,… это, конечно…»

       Но тут размышления Леонида мгновенно прервались, когда он вышел из-за поворота и его взору предстал родительский дом. Он находился метрах в пятидесяти от угла, у самого подножья небольшого пригорка, по которому шла улица, и поэтому лежал, как на ладони. Леонид увидел, что родительский двор полностью забит людьми. В этот же миг его сердце сдавил неприятный холодок, да так сильно, что оно заныло. Тяжелый чемодан выскользнул из руки и, издав негромкий, глухой звук, приземлился на деревянный тротуар. Машинально вновь схватив его за ручку, Леонид со всех ног пустился к родительскому дому, уже не чувствуя тяжести большого прямоугольного чемодана.

       Небольшой дворик до отказа был забит братьями и сестрами, племянниками, племянницами, соседями и знакомыми, и с трудом продираясь сквозь них, Леонид не пожимал протянутые к нему руки, не кивал в ответ и игнорировал все эти многочисленные «здрасьте». Он никого не видел и не слышал сейчас. Сейчас он хотел увидеть только её. То, что умерла именно мать, он не сомневался. Каким-то шестым чувством, когда, тарабаня каблуками по деревянному тротуару, он бежал к родительскому дому, Леня почувствовал, что именно с ней случилась беда.

       Наконец, пробившись к гробу, стоящему посреди двора на старых табуретах, которые они еще вместе с отцом делали в далекой юности, Леонид остановился и замер. Через пару минут он потянулся рукой к своей шляпе стиля «трилби», которые всегда носил, снял ее с головы и снова замер.

       Шло время, к гробу, тесня друг друга, подходили и уходили, как братья и сестры со всеми своими многочисленными племенниками и племянницами, так и соседи и знакомые, но Леонид по-прежнему никого не видел и не слышал. Он все так же стоял без движений, низко склонив голову. Лишь иногда его руки нервно теребили шляпу стиля «трилби», лишь иногда с его губ слетало еле слышимое:

       - Прости,… прости меня, мама,… прости…

       На поминках Леонид сорвался и напился до чертиков. Не знаю, делал ли он еще потом попытки завязать, но по факту, он пил всю свою недолгую жизнь. А Аким Самойлович всего на год переживет Анастасию Порфирьевну: сразу после смерти жены он очень серьезно сдал, просто на глазах постарел. Сильно, очень сильно закручинился Аким по своей Настюше, и его хватило только на год, даже немногим меньше.

Глава XIII

Как-то сразу для Сергея все стало в доме чужим. В доме, в котором вырос, в котором знал каждый уголочек, каждую щелочку, и даже тот неповторимый запах куда-то исчез. Казалось, с самого рождения этот запах был знаком ему: когда он в первый раз покинул отчий дом и потом приехал на каникулы из института – он приятно ударил ему в нос, и по возвращению из Афгана этот запах согрел его озлобленную, закрывшуюся от людей душу. Да и в дальнейшем, каждый раз приходя в гости к матери, он всегда касался обонятельных рецепторов Сергея, и как-то сразу в душе становилось уютно. Этот запах почему-то давал уверенность, что ему здесь всегда рады, что его здесь всегда ждут.

       Что это был за аромат? Пожалуй, его невозможно описать. Может быть, он был соткан из запаха мебели советских времен; ковров, тоже из той эпохи, тканных еще из настоящей шерсти; вещей, висящих в шифоньерах; книг, стоящих на полках; хрусталя, заботливо ежемесячно перетираемого и расставленного строго в определенном порядке в серванте; кастрюли, булькающей на кухне; пыли, забившейся под кроватью; комнатных цветов, обильно растущих по всему дому…  Трудно сказать, из чего он состоял, но он был всегда, а теперь его нет.

       А может это был вовсе и не запах, а какой-то дух, который после смерти мамы покинул дом? Дух любви, которая не ставит никаких условий и которая любит, несмотря ни на что. Которая любила Сергея, когда он был пацаном и приходил из ерика с промокшими ногами, когда бегал с огнеметом по горам Афганистана, когда учился в институте, когда женился, когда начал сильно пить и когда попал в многолетнюю, тяжелую наркотическую зависимость. И, может, отсутствие этого духа любви, сделало в доме для него все чужим, незнакомым.

       Прошло пять дней с тех пор, как умерла Александра, и Сергей пришел в дом матери, чтоб взять ее, свои и фотографии брата. Ему нужно было уже уезжать, и поэтому он решил забрать их, пока внучка отчима, которая уже вовсю хозяйничала в доме, никуда их не выкинула. В комнатах был беспорядок, оставшийся еще со дня похорон, как-то холодно, наверное, из-за постоянного хождения в дом соседей и родственников отчима, и почему-то серо, при том, что везде горел свет.

       Возможно, эта серость проникла в дом с улицы, через окна – уж вторую неделю, как свинцовые облака обложили станицу и накрапывал бесконечный дождь, будто на дворе была глубокая кубанская осень, а не весна. А может, это тьма и лед сейчас жили в душе Сергея, и поэтому весь окружающий его мир был для него сер и холоден.

       В этой серости и холоде звенела тишина, хотя на кухне приглушенно, как в таких случаях бывает, разговаривала соседка тетя Вера с отчимом. Наверное, оглушенный этой тишиною, Сергей, когда вошел в зал, где совсем недавно стоял гроб с матерью, чуть не завыл от неожиданно напавшей на него невыносимой тоски. А может, это мертвое безмолвие ярко очертило каждый предмет в комнате, которые были просто переполнены скорбью. И по неведомым законам эта скорбь тут же завладела сердцем Сергея, вызвав в нем жгучую боль, и он, чтоб не взвыть, прикусив нижнюю губу направился к румынской стенке, где лежали все фотографии.

       Большой и тяжелый, затертый от старости фотоальбом был засыпан какими-то документами, которые хранились тут же, в одном отделении стенки. «Странно, – подумал Сергей, – ведь в последнее время мама очень часто перебирала фотографии. Значит, совсем недавно в документах усиленно рылись». А может, это преданный хозяйке страж истории спрятался под этими бумагами с печатями, не желая, чтоб кто-то его рассматривал, вполне резонно полагая, что на это есть право только у Александры. Наверное, он не хотел, чтоб чужие руки прикасались к его пошарпанной обложке, чтоб чьи-то незнакомые глаза бегло изучали его содержимое. Он уже давно привык, как его аккуратно брала огрубевшими, но все же теплыми пальцами Александра, как подолгу вглядывалась в карточки, где были изображены Сергей и Ярослав.

       Альбом все так же был кругл от распиравших его фотографий, и все так же они посыпались из него, когда Сергей взял его в руки. В беспорядке разлетевшиеся по полу лики, из которых некоторые были уже слегка пожелтевшими, как моментально впрыснутый в кровь анальгетик притупили боль в сердце Сергея. Сразу нахлынувшая ностальгия вырвало его сознание из скорби, и он, с каким-то облегчением вздохнув, принялся собирать разбросанные фотографии.

       Не поднимая головы, Сергей почувствовал, как в комнату вошел отчим. Его неслышную, крадущуюся походку он очень хорошо знал, и сейчас, как раньше в детстве, безошибочно вычислил его. Эта черта характера отчима всегда выводила из себя Сергея, когда тот по-тихому подкрадывался для того, чтобы подслушать разговор, или подсмотреть, или принюхаться, не пахнет ли табаком или спиртным от него или брата.

      «Ничего не меняется», – мелькнуло в его голове, и как бы в подтверждение этому, в этом мёртвом безмолвии раздалось излюбленное отчимом:

       - Кхе… кхе, – прочистил он горло. Так всегда Николай Михайлович (так его звали) определялся, когда считал, что пора выйти из тени.

      Сергей поднял голову и прочитал немой вопрос, написанный на его лице: «Зачем ты лазишь в документах?». И, предупреждая его озвучку, ответил:

       - Я заберу фотографии матери, свои и Ярослава.

       - Забирай, – ответил тот и проследовал в спальню. 

       Сев на диван, Сергей начал перебирать карточки, откладывая в сторону те, которые хотел забрать. Попутно он все больше и больше предавался воспоминаниям, погружаясь с головой в ностальгию.  Как вдруг обнаружил тоненькую двенадцати листовую тетрадь. Сергей открыл ее: в ней немного угловатым, острым, ровным почерком была заполнена только одна страница, да и то всего на четверть. Его глаза пробежали по буквам, которые были до боли знакомы с самого раннего детства:

                                                     «План молитвы.

Молитва за Ярослава (чтоб все благополучно разрешилось с его конкурентом, и чтоб бросил пить).

Молитва за Сергея (исцеление печени от гепатита С, и чтоб больше никогда не вернулся к наркотикам).

За исцеление моей головы, рук, ног, спины».

       Вот такой нехитрый план предстал перед глазами Сергея. Дело в том, что в последний год жизни у Александры стала отказывать память, и, очевидно, она, чтоб не забывать, о чем молиться, набросала эту несложную схему. За ней, без всяких цифр, скорей всего совершенно спонтанно, под натиском нахлынувших чувств было написано:

       «Боже, только ты один знаешь, как мне тяжело, только ты один ведаешь, что мне пришлось перенести, и, если б…», – и все, второе предложение обрывалось.

       Эти последние строки, этот крик души матери, ударил Сергея по голове так, что в ней аж что-то звякнуло. Эта боль ее души просто ошарашила его. Он никогда не задумывался о ее личной жизни. Ему почему-то казалось, что у нее все хорошо, ну, за исключением того, что сыновья иногда нервы мотают, и здоровье сильно пошатнулось в последнее время. Ведь она никогда не жаловалась ему, да и брату вроде тоже. Он так и сидел, застыв над этими строками, тупо пялясь на них и в то же время не видя их, пока его не вывел из ступора отчим:

       - Ну что, нашел, что искал? – с каким-то сарказмом и в тоже время подозрением спросил он, входя в зал.

       Сергей немного вздрогнул, посмотрел все еще невидящим взглядом на него, и рассеянно ответил:

       - Не знаю…

       Николай Михайлович, взглянув в помутневшие глаза Сергея, тут же переменил тон, и уже как-то по-конторски, как бухгалтер перед директором от считался:

       - Я ничего не брал. Все, что было в альбоме, все на месте.

       Сергей, ничего не ответив отчиму, опустил глаза, и продолжил перебирать фотографии, показывая этим, что разговор окончен. Тот проследовал на кухню. Последние карточки Сергей отбирал на автомате. Уже не было никакой ностальгии, только эти строки, написанные, как нарочно, красной пастой, заполнили все его сознание.

       Через полчаса Сергей шел уже по улице, неся в руке старый, потертый фотоальбом. Его лицо ничего не выражало, а глаза были какие-то потухшие, словно они ничего не видят. Они смотрели сквозь деревья, заборы и редких прохожих, которые попадались на его пути. Он действительного ничего и никого не видел, и шел машинально по улице, которую знал как свои пять пальцев. В этот момент он размышлял о том, что в сущности-то и не знал своей матери. Что все же странно как-то получилось, когда самый близкий в жизни человек, ближе которого никогда не было и не будет, был практически мало знаком ему. Что он даже и подумать не мог, что его мать глубоко внутри несчастна. Что как так произошло, что за все эти годы они по большому счету не открыли свои души, не оголили их друг другу? Как так вышло, что они прожили каждый в своем миру? А теперь поздно. Теперь ничего не вернуть.

                                                                                 * * *

       Всю ночь сильно болела правая рука, и Александра не сомкнула глаз ни на секунду: она на работе наколола вилкой ладонь и поначалу даже забыла про этот случай. Но через пару дней рука стала ныть и немного припухла. От кого-то услышав, что в таких случаях нужно парить пораженное место в крепком соляном растворе, она принялась лечить руку этим способом, и вроде бы понемногу это стало помогать.

       Так и в этот вечер, придя домой около двенадцати ночи, Александра попарила руку, и уже хотела погладить ребятишкам рубашки, но так сильно вымоталась за день с этим банкетом, что подумала: «Ладно, завтра пораньше встану и поглажу», – и с этими мыслями легла спать. Но неожиданно ладонь разболелась так, что, несмотря на сильную усталость, она так и не уснула.

       Проворочавшись всю ночь и встав в шесть утра, когда за окном было еще совсем темно, Александра еще раз повторила про себя ту мысль, которая упорно крутилась в её голове все эти бессонные часы: «Сегодня отпрошусь у директора с работы. Надо сходить к врачу, с рукой что-то не то». Как только она включила свет, то сразу же обомлела – руку разбарабанило до неузнаваемости, её кисть стала похожа на боксерскую перчатку.

       Но сейчас не было времени особенно её рассматривать. Нужно было не только погладить ребятишкам рубашки в школу, но еще успеть и постирать. «Хорошо, что в прошлое утро наготовила пацанам еды, с такою-то рукою я вряд ли бы успела и постирать, и сготовить, и погладить», – подумала она, подходя к умывальнику.

       Дело в том, что её сменщица, тоже бригадир поваров, болела уже второй месяц, и Александре все это время приходилось работать каждый день с восьми утра до одиннадцати часов вечера. Так, вообще, у неё был сменный график, но когда директор предложил ей поработать за свою сменщицу, то Александра не смогла отказаться. Ведь она уже год, как жила одна с пацанами, и её зарплаты, хоть та была и приличной по тем меркам, катастрофически не хватало. 

       Как только она попыталась взять в руки мыло, тут же ее мозг пронзила острая боль – пальцы на распухшей кисти никак не хотели сгибаться. Негромко вскрикнув, и так же негромко, чтоб не разбудить мальчишек, она произнесла:

       - Вот зараза с рукою. Что же делать? Блин, мне же стирать надо, и рубашки гладить…

       Кое-как почистив зубы левой рукой и умывшись, она пошла на кухню, взяла ведро, налила в него воды и поставила на газ. Потом подошла к видавшей виды стиральной машинке «Riga– 8», загрузила в нее белье и направилась в зал, к столу.

       С самого раннего детства, когда мачеха обучила её гладить тяжеленым утюгом, ещё работающим на углях, она всегда утюжила на столе. С тех же самых пор Александра приучилась гладить не только вещи, но и постельное белье. Белье в её детстве гладили не потому, что это было как-то эстетично, а потому, что это было единственное средство борьбы с бельевыми вшами. Так она и будет гладить до самой смерти – на столе, так и будет проглаживать все постельное белье, складывая его в шкафу в аккуратные стопки.

       Еле-еле разровняв одной левой рукой на столе белоснежную рубашку Сергея, Александра принялась гладить. Но это оказалось не так просто - это как писать левой рукой: рубашка все время собиралась, утюг абсолютно не слушался и норовил все время куда-то свернуть не в ту сторону. Она пробовала помогать правой рукой, но даже легкое прикосновение к ней причиняло сильнейшую боль. И вместо десяти минут на глажку рубашек она потратила почти час.

       Но ребятишки ни при каких обстоятельствах не должны были пойти в школу в грязных или в не наглаженных рубашках – это было её правило, которое она соблюдала неукоснительно, несмотря ни на что. Вторым пунктом было то, что вещи покупались для них ничуть не хуже, чем у других учеников, а часто и получше. Третьим табу было – питание, и пацаны понятия не имели, что значит - нету дома поесть. Она ни в коем случае не хотела, чтобы дети даже отдаленно повторили её судьбу. Именно поэтому очень часто денег катастрофически не хватало. А алименты от Леонида Александра клала мальчишкам на книжки, полагая, что им пригодятся, когда начнут взрослую жизнь. Да и так, на всякий случай – мало ли что может случиться. Ну и еще, дело было принципа – она должна была сама поднять детей, без всяких подачек от бывшего мужа.

       Повесив на стул поглаженную рубашку, Александра побежала на кухню – ведро с водой уже кипело на полную и повсюду клубился пар. Пришлось снова вытаскивать вещи из стиральной машинки, чтобы не испортить их кипятком. Сняв с газовой плиты ведро, она поняла, что не сможет вылить его в машинку одной, тем более левой, рукой. В поисках ковшика, а затем и разбавлением воды, загрузкой белья, ушло еще почти двадцать драгоценных минут, и как только вещи начали кружиться в водовороте и мыльной пене, то она сразу бросилась будить ребят.

       - Ярик! Сережа! Подымайтесь… Давайте, давайте… Мы уже опаздываем…

       Мальчишки зашевелились под одеялом и, по своему обыкновению, стали ныть:

       - Еще чуть-чуть, мам, пять минуток… Ну, пожалуйста…

       - А ну, быстро подымайтесь! – и в её голосе прозвучали грозные нотки. Пацаны, как по мановению волшебной палочки, после этого окрика вскочили с дивана. Они знали, что после подобного тона медлить не стоит, что веник стоит возле печки, скучая по их мягким местам.

       - Идите, умывайтесь, а я пока яичницу пожарю…

       С готовкой тоже возникли большие проблемы. Вроде бы яичница – проще некуда, но, как оказалось, левой рукой это не так-то просто. И вообще, Александра была искренне удивлена тем, что без правой - ну никуда. Бутерброды тоже дались непросто, и пока домазывался последний из них, пацаны уже стояли на низком старте возле кухонного стола.

       Лица мальчишек выражали одновременно и испуг, и крайнее удивление, а глаза просто приросли к правой кисти Александры. Они стояли молча, наблюдая, как она делает бутерброды – охвативший братьев страх сковал их уста напрочь. Наконец, Ярослав, с огромным трудом зашевелив нижней челюстью, произнес:

       - Мама! Что у тебя с рукой!?

       - Вы лучше скажите, что у вас с уроками? – ответила она вопросом на вопрос, а потом добавила. – Ничего страшного, до свадьбы заживет.

       - Выучили, мам, – почти синхронно ответили сыновья, но страх в их глазах так и не пропал.

       - Хорошо, садитесь кушать, потом покажете тетради, и дневники не забудьте.

       Мальчишки кивнули головами и начали уплетать яичницу. Вообще-то, они учились хорошо, т.е. оба были круглыми отличниками в то непростое для Александры время. И не то, чтобы они сильно тянулись к знаниям, просто она с ними особо не сюсюкалась – могла и приласкать, поощрить, купить, к примеру, клюшки, а могла и веником отходить по заднему месту. Тем более, что совсем недавно им влетело, прямо скажем так, не слабо:

        Все началось с того, что Ярослав налил немного одеколона «Красная Москва», который еще остался от отца на кусочек тетрадного листа, а потом поджег его. Тот полыхнул, играя не только желто-красным, но еще и голубоватым светом, который отразился в восторженных глазах Сергея. И тут дело сразу закипело – моментально было выдрано два листа из рисовального альбома и обильно полито все той же «Красной Москвой». А что, все равно на тех листах рисунки у Сергея не получились. И вновь языки пламени заиграли в восхищенных глазах мальчишек.

       Возможно, тот голубой огонек что-то переключил в головах братьев, а может, просто снял все ограничения. Только после двух сгоревших альбомных листов они, словно заворожённые, принялись рвать свои рисовальные альбомы и кидать в кучу в центре зала, прямо на пол. Сергей хотел было оставить несколько листов в своем, где считал, что у него неплохо получились рисунки, но Ярослав был непреклонен – все в костер. Далее были разодраны два журнала «Огонек» – их участь тоже была предрешена. Все это дело было обильно полито остатками «Красной Москвы», к нему присоединился «Тройной одеколон», который прятался в шкафчике, где лежали лекарства, и вишенкой на этом торте из бумаги стал набор духов из трех небольших флаконов под названием «Фантазия».

       Пламя вздыбилось почти под потолок – счастью не было предела, и братья, взявшись за руки, начали прыгать вокруг этого костра, крича от радости. В тот момент, когда у них дух захватывало от эйфории, в дверях появилась Александра. Естественно, она просто офигела от увиденного и поначалу даже не нашлась, что сказать. Через секунду, набрав полную грудь воздуха, почему-то выкрикнула:

       - Стоять!

       Но пацаны стоять не стали и, не сговариваясь, бросились под диван, а она на кухню, за водой…

       Через десять минут было все кончено: костер погас, плотные клубы сизого дыма повисли под потолком, а виновники сего торжества извлечены из-под дивана. Досталось им, конечно, тогда по первое число, так, что напрочь, до седых волос, отбило у них желание что-либо палить в комнате. И не надо было им рассказывать, что они могли поджечь дом, что это опасно и для их жизни – после экзекуции все было ясно, как божий день.

       Во время проверки уроков мальчишки по-прежнему не могли оторвать своих расширенных до предела глаз от распухшей правой руки. И вместо того, чтоб отчеканить заданное на дом стихотворение, Сергей робко спросил:

       - Мам, а правда до свадьбы заживет?

       - Правда, не отвлекайся. Давай, рассказывай.

       - В ясный полдень, на исходе лета

         Шел старик дорогой полевой;

         Вырыл вишню молодую где-то

         И, довольный, нес её домой…

       Неизвестно, может, та необычная ситуация так повлияла на Сергея, или, может, само стихотворение впечатлило, только до сих пор он помнит его наизусть, как будто только вчера зубрил.

       После проверки уроков Александра сказала сыновьям одеваться, а сама пошла доставать белье из стиральной машинки. Поняв, что не сможет отжать вещи, что это приспособление из двух резиновых валиков для отжима белья предназначено только для обеих рук, она решила отложить это дело на вечер.

       «Ладно, – подумала она, – в больнице с рукой помогут, тогда приду с работы и закончу стирку. Пусть белье плавает в машинке, ничего страшного. Да к тому же уже времени не остается, пора бежать на работу».

       По-быстрому одевшись и даже не накрасившись, она схватила мальчишек за руки, и все быстро зашагали – Александра - в ресторан, где работала, а её дети - в школу…

       Когда она вернулась, братья уже спали и не могли видеть, как лицо Александры перекосилось от боли, и как в её глазах стояли слезы. На работе она совсем засуетилась: пока отпустила выездные буфеты, пока направила продукцию в школьные столовые, пока организовала готовку блюд в ресторане – уже дело было к обеду. В общем, к хирургу она опоздала, и, решив, что завтра обязательно, прямо с утра пойдет в больницу, продолжила работу.

       Но ближе к вечеру рука так разболелась, что стало ясно: без срочной врачебной помощи не обойтись. Уже в районе десяти вечера на скорой помощи ей срочно сделали операцию под местным наркозом: разрезали насквозь кисть в двух местах и удалили гной, которого выбежало, на её взгляд, не меньше граненого стакана. Потом поставили дренаж из резиновых жгутов, сделали укол от столбняка и сказали с утра обязательно прийти на перевязку. Но она не пошла после этого домой, а направилась опять в ресторан, чтоб проконтролировать его закрытие.

       По дороге домой Александра начала чувствовать сильнейшую боль в руке – лидокаин перестал действовать. А когда подходила к дому, то боль была просто невыносимой.

       Братья, обнявшись, спали здоровым, крепким, детским сном и не видели, и не слышали, как Александра, обливаясь слезами от боли и иногда вскрикивая, пыталась выжать белье. Как она потом полоскала его, тихо плача, а когда развешивала на веревки, то чуть не упала от того, что у нее вдруг сильно стала кружиться голова.

       Пацаны спали с улыбками на детских личиках и видели в своих снах, как они гуляют в догонялки, как соседский мальчик все же обменял свои лук из орехового дерева на немецкую каску, как мама утром затапливает печь и приятный запах дыма начинает щекотать их носы.

Глава XIV

       Солнечный апрель все же взял свое, и на кладбище безмятежно пели птицы, пронзая своей трелью прозрачный весенний воздух. Некогда размокшая земля просохла, и сквозь пожухлую желто-коричневую траву уже вовсю пробивалась молодая поросль. Теплый ветерок беспечно гулял между памятников, заставляя слегка шелестеть молодые листья деревьев.

       У одной из совсем недавно появившихся могил, заваленной венками, сидел уже немолодой человек, и ветерок, поиграв листьями, сейчас теребил уже седеющие волосы на его голове. Этот человек молчал, и лишь изредка его застывшая фигура делала неопределенные еле заметные движения.

       Это был Сергей Пожидаев, приехавший на поминки. Так получилось, что он не смог остаться на панихиду, которая была через девять дней после смерти матери, а вот на сороковой все же приехал. Вернее, он приехал за два дня до скорбного торжества и, даже не заезжая домой, прямой наводкой направился на кладбище. И теперь сидел молча, то рассматривая позеленевшие деревья, то соседские могилы, то траву, тянущуюся к солнцу, то синее небо над головой.

       Сергей не разговаривал с портретом матери, как это часто делают люди, когда приходят на кладбище, сейчас только одна мысль, как навязчивая, грустная мелодия крутилась в его голове. Эта мысль легла на его душу тихой тоской, и она же заставляла его рассматривать окружающий мир:

       «Все же как жаль, что мама не прожила еще хотя бы месяц, – думал он, смотря на молодой дуб, листья которого были нежно-салатного цвета. – Жаль, что не увидела еще одной весны… Эту зелень, цветы… Не услышала этот шелест молодых листьев над головой… Эти ароматы вернувшейся к жизни природы еще раз не наполнили её душу… Совсем немного, всего месяца не хватило… Как жаль… А может это и к лучшему? Не так обидно уходить из этого мира, когда все вокруг просыпается от зимней спячки к новой жизни…»

       В перерывах размышления о весне и внезапно ушедшей матери, которая чуть-чуть не дотянула до этого прекрасного времени года, он совсем ни о чем не думал. Просто сидел, уставившись в одну точку, и в эти моменты его тело прекращало всякое движение, он даже почти не моргал.

       В одном таком «перерыве» Сергей совершенно неожиданно четко осознал, что под этими венками, под этим полутораметровым слоем земли лежит часть его души, которая безвозвратно потеряна, которую уж больше никогда невозможно ни оживить, ни воскресить. Что тогда, ночью, после внезапного известия о смерти матери, хоть сам он вроде и оклемался от тяжелого нокаута, но часть его души так и не вернулась к жизни.

       Хотя поначалу были видны и физические проявления последствий нокаута. Правда, они проявились как-то странно. Все те дни, пока Сергей был в родной станице, с ним вроде ничего особого не происходило, но неожиданно по возвращении у него начались проблемы с речью: ни с того ни с сего он начал с трудом выговаривать слова и сильно их растягивать, будто пьяный человек. Но как внезапно появилась проблема с речью, так же внезапно, примерно дней через пять, исчезла. Вернее, не совсем внезапно. Причиной этого неожиданного исцеления был звонок брата из Южанской.

       «Все же странно, как так получилось, что, когда позвонил брат, я вдруг стал нормально говорить, – продолжил думать Сергей. – Словно кто-то или что-то в мгновение ока развязало мне уста. Было бы совсем неловко мычать в трубку. И так на похоронах ничего не смог сказать, и на поминках молчал как рыба. Не знаю, о чем подумали окружающие. Ведь им же не объяснишь, что я просто физически не мог этого сделать. Что мне тогда было не до речей. Да и вряд ли я бы смог что-нибудь сказать. Скорей всего, просто бы глупо расплакался, и всё», – и он, от того, что затекла спина от долгого сиденья на лавочке без спинки, лег на нее.

       Перед его глазами распростёрлось бескрайнее небо, в котором, нарушая идиллию какой-то синей бесконечности, изредка пролетали птицы. Глядя в эту безбрежную синюю даль, он предался воспоминанию, как произошло это исцеление:

       В этот момент Сергей находился на работе, и когда зазвонил телефон, то вынув его из кармана, увидел высветившуюся надпись – «Брат».

       - Алллоооо, – ответил он, растягивая это короткое слово до внушительных размеров.

       - Сейчас мы собрались в доме, у мамы, – без приветствия начал Ярослав. Он не заметил, что Сергей неестественно растянул слово, потому как уже был изрядно выпивший. – Я телефон поставил на громкую связь. Скажи что-нибудь. Сегодня ей девять дней, – и когда он замолк, то в трубке стали слышны негромкие голоса собравшихся.

       Конечно же, Сергей знал, что будут поминки, и знал, что скорей всего брат ему позвонит, хотя они об этом не договаривались. Но он неправильно посчитал, и был уверен в том, что поминки будут завтра. Поэтому этот звонок был для него полной неожиданностью. Возникла короткая пауза – мысли вихрем понеслись в его голове, но уцепиться хоть за какую-нибудь он никак не мог, потому что все они были какие-то пафосные, затертые до дыр и часто употребляемые всеми на подобных мероприятиях. И чтоб не молчать, он начал:

       - Ммммне… Я… Сегоооодня…, – и вдруг, из него, как-то само собой полилось. Как будто это было уже давно в его голове. Просто хранилось в какой-то особой комнате за плотно запертой дверью. И теперь эта дверь распахнулась, и из этой комнаты хлынул поток мыслей и чувств, причем, этот поток снёс нафиг скованность речи:

       - Я уверен, – начал он, совершенно не жуя и не растягивая слова, – что скорей всего уже говорили, каким была моя мама хорошим человеком, хорошим работником, хорошей матерью, женой. Я сейчас хочу сказать не об этом... Знаете, когда я был в реабилитационных христианских центрах, то там довольно долго и внимательно изучал Библию. Есть в ней знаменитая тринадцатая глава в первом послании к Коринфянам. В этой главе дано определение любви. Любви настоящей. Не той, которая моментально проходит, как только дунет ветер испытаний или перемен. А той, которая любит без всяких условий, которая любит, несмотря ни на что.

       - Так вот. Когда-то, читая эту главу, я вдруг увидел в ней мать. Меня тогда коснулось одно из определений любви. Там написано, что любовь «всему верит». Прочитав его в очередной раз, я вдруг начал вспоминать с самого раннего детства все мои обещания матери, а особенно данные мной, когда я находился в длительной наркотической зависимости. И знаете что? Она всегда верила мне. Вопреки здравому смыслу, верила, вопреки всему. Когда уже никто не верил ни одному моему слову – она верила.

       -  Я стал дальше вникать и, прочитав, что любовь «все покрывает», вновь увидел маму. Сколько моих недостатков, ошибок и промахов она покрыла. Моя, вначале алкоголическая, а потом и многолетняя наркотическая зависимость утонула в её любви. Сколько раз я буквально приползал к ней домой, и она всегда меня принимала. Вместо укора и претензии я видел в ее глазах сострадание. Её любовь всегда покрывала всю мою грязь. Для неё я никогда не был изгоем-наркоманом. Я всегда был её сыном, который просто запутался, заблудился в жизни…

       - Там еще написано, что любовь «всего надеется»… «Надеется», – еще раз повторил он это слово, и задумался на короткое время. В трубке была полная тишина, очевидно, все собравшиеся в доме у матери внимательно слушали. – Знаете, – через минутную паузу продолжил он, – когда уже никто не верил в меня, когда уже все поставили на мне крест – она надеялась. Она всегда надеялась, что я выберусь из этой ямы, что это не конец, что в моей жизни еще будут светлые дни, – и он снова замолчал. В этот раз пауза длилась дольше, но не из-за того, что Сергею было нечего сказать – ком, подкативший к горлу, запер его дыхание. Усилием воли он заставил его опуститься вниз и, стараясь говорить ровным голосом, продолжил:

       - В этой главе есть еще много определений любви, – тихие, безмолвные слезы катились по его щекам, – и какое бы я ни подставлял, везде видел маму. В конце этой главы написано: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше». «Из них больше», – опять повторил он последние слова и вновь задумался на короткое время. Все так же в трубке была звенящая тишина. Через минуту уже дрожащим голосом, вот-вот готовым перейти на плач, Сергей вновь заговорил:

       - Там еще написано, что любовь «никогда не перестает»… Знаете, вера может разбиться о скалы непреодолимых обстоятельств. И надежда может стереться под сапогами бесчисленных дней, когда они, проходя по ней, ничего не меняют в жизни. В конце концов, они могут умереть вместе с человеком. Вот и сейчас, вместе с мамой ушли её вера в меня, её надежда... Но её любовь осталась, она и сейчас греет мою душу и будет жить со мной до последнего моего дня… Поэтому она больше, и поэтому она никогда не перестает.

       Тут Сергей понял, что уже больше не может сдерживаться, что вот-вот заплачет. И, чтоб не зарыдать в трубку, он прикусил свою нижнюю губу, да так, что через секунду его рот наполнила солоноватая жидкость. На секунду боль расцепила жесткую хватку слез, которые душили его, и, сглотнув кровь, из последних сил он четко произнес:

       - Для меня было честью называться её сыном, – и повесил трубку.

       Затем он вскочил со стула и побежал к выходу станции канатных дорог. Зашедший в эту минуту сотрудник хотел было что-то спросить у Сергея, но, увидев его перекошенное лицо, молча отошел в сторону. Выбежав на улицу, он устремился в лес.

       В окружении величественных Кавказских гор, сверкающих ослепительной белизной своих острых пиков, затерявшись между деревьев, плакал человек о навсегда потерянной настоящей любви. Он плакал, уперевшись лбом в пихту-исполина, у которой ствол и огромные ветви были покрыты серым мхом, словно сединой. Вокруг него была тишина, лишь могучее дерево, прожившее не один век на этой грешной земле, слегка поскрипывало. Возможно, что на самом верху южный ветер, отвоевывая территорию для наступающей весны, схватившись за огромные лапы, напирал на дерево, и оно, противясь ему, скрипело. А возможно, старожил леса скорбел вместе с маленьким человеком, понимая, что нет ничего дороже матери на этом белом свете…

                                                                      * * *

       Это тоже был апрель месяц, но только самое начало, и только тридцать пять лет назад. Тогда весна едва-едва начала отогревать своим дыханием землю. Был необычно теплый день, и Сергей, теперь уперевшись лбом в бензобак, возился во дворе со своим мопедом. Он совсем недавно пришел со школы и, по обыкновению своему, закинув портфель под стол, настраивал своего железного коня.

       Тут до его слуха донеслись звуки трезвонящего на кухне телефона. Негромко буркнув себе что-то под нос и наспех вытерев черные от смазки руки, Сергей побежал в дом.

       - Сережа, – донеслось из трубки, – ко мне сейчас на работу пришла твоя классная руководительница – Алевтина Терентьевна - и рассказала мне очень много интересного. – Голос матери был жесткий и бескомпромиссный. – В общем, заводи свой дырчик, или как там его, и приезжай скорей сюда. Мы тебя с нетерпением ждем с твоей учительницей. Хотелось бы услышать твои ответы на то, что Алевтина Терентьевна поведала мне. Давай быстрей, не задерживай пожилую женщину, – и она повесила трубку.

       Сергей просто обомлел. Какое-то время он так и стоял с трубкой в руке, лишь изредка хлопая глазами. Далее, все же положив её, он ошарашено пошел мыть руки, и тут в его голове завертелось.

       Все дело в том, что Сергей, по сути, вел двойную жизнь. Первая, о которой знала мать, отчим, учителя и соседи – была правильной: он, в принципе, неплохо учился, не хамил преподавателям, почти не прогуливал уроков, в общем, был довольно прилежным мальчиком. Вторая, о которой знал довольно узкий круг пацанов, была совсем другая, и она разительно отличалась от первой: Сергей уже вовсю не только курил сигареты, не только иногда уже выпивал, но и начал употреблять наркотик под названием «анаша». К тому же, различные таблетки, в которых содержались вещества, изменяющие сознание, тоже не оставались без внимания с его стороны. Опять же, мелкие, незначительные кражи дополняли этот второй комплект скрытой от глаз взрослых жизни.

       В общем, было, от чего обомлеть. И дело даже не в том, что Сергей боялся получить взбучку, он был уже подростком, и веник на кухне уж давно забыл, как окучивал его пятую точку. Теперь в воспитательном арсенале Александры были только серьезные беседы, которые действовали на её сыновей ничуть не хуже, чем веник. Но даже не сам душещипательный разговор сейчас пугал Сергея, а пугало то, как подействуют на мать эти «новости», принесённые учительницей. 

       Да и потом, с годами, этот страх остался. Страх ранить её душу своими канделябрами. Так уж сложилось, что взрослая жизнь Сергея пошла кувырком, и каждое его «сальто мортале» отражалось болью и отчаяньем в глазах Александры. Да еще к тому же Ярослав тоже неплохо занимался подобной гимнастикой. И, может, поэтому сильная женщина, которая прожила очень нелегкую и сложную жизнь, неожиданно быстро стала сдавать. Просто её душа устала от ран, которые ей наносили с самого раннего детства. Вначале мачеха, потом муж, потом лучшая подруга предала её, и в конце сыновья поставили жирную точку в этом предложении. Конечно, они не хотели этого, но так уж сложилось. Но она по-прежнему никому никогда не показывала, что у неё творится в сердце. Маленькая гордая сильная женщина.

       «Блин, – думал Сергей, тщательно намыливая руки, – что же рассказала Терентьевна матери? Точно, она тогда спалила нас с Коляном, когда мы на большой перемене хлебнули по паре кружок пива. То-то она кружила вокруг, все принюхивалась. Да к тому же, я не выдержал, попросился в сортир. А она мне так лукаво: «Что, приспичило?». Вот старая грымза. Интересно, к матери Коляна тоже пойдет?

       Хотя фиг его знает, что она там наплела. Может Толя-Толя, учитель по тракторам, ей донес, что мы тогда накурились плана на его уроке. Уж он-то точно все понял, только виду не показывал. Все улыбался, глядючи на нас, все подкалывал, а сам взял – и вломил Терентьевне. Вот козел. Да, если мать узнает про анашу, то я даже не представляю, что с ней будет. Да ладно, не пойман – не вор. Пусть докажет.

       А может, это Мотя на нас настучал? Нафиг мы утащили те банки с томатами со склада пищекомбината? Все равно никто их не ел. Только устроили бой между собою маринованными помидорами. Еле-еле я тогда отмылся в речке. А этот хмырь не лазил с нами в склад. Чуяло мое сердце, что зря мы его с собою взяли. Может, конечно, не Терентьевне он напрямую брякнул, а родокам. Ну, а те поспешили ей доложить. Хорошо, хоть не в ментуру пошли. Хотя, вряд ли Мотя проболтается.

       В общем, все пролетело в голове у Сергея: и драка в школьном саду, и взрывпакет, взорванный на перемене в туалете, в результате которого в нем вылетело стекло, и то, что в последнее время он совсем забросил учебу.

       Он застал мать, как обычно, в своем кабинете на первом этаже ресторана, и, как обычно, что-то пишущую за столом. Лицо у него было, когда он вошел, конечно, не ахти. Оно было перепугано и несколько глуповато одновременно. Причем, глаза на этом лице вращались вокруг своих орбит во все стороны света – они носились по всему кабинету и не собирались ни на чём останавливаться ни на секунду, в том числе и на матери.

       - Что с тобой? – спросила Александра, оторвавшись от своей писанины. – Лимон, что ли, целиком проглотил? Что у тебя с лицом?

       - А что с ним? – спросил Сергей, пытаясь выразить удивление. Но получилось очень фальшиво: и голос слегка дрогнул, и театральность зашкаливала, когда он свое лицо пытался переделать в удивленное. Получилось нечто среднее между испугом, удивлением и глупостью.

       - Я не знаю, но я только по знакомой рубашке и брюкам определила, что ты мой сын. Полюбуйся на себя в зеркало.

       Сергей, все еще пытаясь строить удивленное лицо, покорно подошел к довольно большому зеркалу, которое было тут же в кабинете. «Да, – подумал он, глядючи на свое отражение, – как будто меня только что ударили пустым мешком по башке». – А вслух сказал:

       - Да все нормально с ним. Это я просто на дырчике ехал, и волосы растрепались.

       - Ну да, – ответила Александра, принявшись вновь что-то писать и, не глядя на сына, продолжила. – Скорее, не волосы растрепались, скорее, пока ты ехал, жуя лимон, на твоем пути средь бела дня выскочило приведение. Ну да ладно, Бог с ним, с лицом. Давай, рассказывай, как ты докатился до такой жизни? – резко меняя тон на жесткий и подняв глаза на сына, спросила она.

       - Какой такой жизни? – скорее, чтобы выиграть время, чем уточнить, переспросил он.

       - Той, о которой Алевтина Терентьевна мне рассказала.

       Сергей еще раз просканировал кабинет и еще раз убедился, что учительницы в нем нет. И, чтоб вновь выиграть время, пролепетал:

       - А где она? – В это время вновь в его голове на запредельных скоростях летали варианты возможных вскрытых фактов его второй, подпольной жизни, а также возможные варианты отмазок.

       - Она пошла к твоему другу – Коляну, чтоб тоже сообщить эту радостную весть его матери, – еще более жестко произнесла Александра, не сводя пристального взгляда с сына.

      После этих слов Сергей аж заерзал на месте, а с лица его в один миг слетело напускное удивление, прихватив с собой глупость и оставив только испуг. «Блин, точно за пивасик спалила Терентьевна, – сразу нарисовался первый вариант в его голове и тут же, – А, что если это дело рук Толи-Толи?» Второй вариант совсем плохо отобразился на лице Сергея – его перепуганное лицо побледнело, а все это время вращающиеся в разные стороны глаза застыли.

      Эти перемены в сыне не смогли, конечно, уйти от пристального взгляда Александры, и она, еще накручивая градусы жесткости, спросила:

       - Что это опять с тобой? Что ты задергался и побледнел?

       - Да я не знаю, о чем ты? – несколько хриплым голосом ответил он. Сергей решил играть в несознанку. Он уже давно для себя уразумел, что когда дело доходит до совсем неприятных историй, когда выявление правды чревато очень прискорбными последствиями, лучше всего быть в позиции глухой несознанки. Потому как знал, что, если останется хоть один процент, что он не виноват – мать, игнорируя все девяносто девять, поверит ему.

       - Ну, подумай хорошо.

       - Да что тут думать. Откуда я знаю, что наговорила Алевтина Терентьевна, – уже более твердым голосом ответил он: уже фактор неожиданности прошел, уже была выработана стратегия, которая учитывала, что нету стопроцентных доказательств. Поэтому внутренне он немного взбодрился, поэтому более уверенно стал звучать его голос.

       - Ну подумай, подумай, – настаивала Александра.

       - Да что мне думать. Откуда я знаю, что взбредет в голову Алевтине Терентьевне, – настаивал в свою очередь Сергей.

       - Хорошо подумал?

       - Хорошо.

       - Ну так слушай сюда, сынок, – и Александра стала держать паузу, при этом сделав акцент на слове «сынок».

       У Сергея внутри все похолодело, он даже дышать перестал. Хотя внешне он особо не переменился – выбранная стратегия все же помогала ему держать марку. Он уже заготовил отмазки и на случай пивасика, и на случай анаши, и, как ему казалось, его аргументы были довольно весомы. Но все же было страшно, аж жуть.

       - Алевтина Терентьевна мне сказала, – и опять она сделала паузу, – мне сказала, что сегодня, Сережа – первое апреля. – После этих слов Александра рассмеялась звонким смехом.

       Напряжение внутри Сергея, будто выстрел, в мгновение ока улетучилось. Он даже сделал едва заметный короткий выдох. Какая-то волна блаженства от пяток до макушки прошла по его телу, а потом наоборот – от макушки до пяток. У него было такое впечатление, что он сейчас взлетит. Вот так, как птица, возьмёт и выпорхнет в полуоткрытое окно. Он еле-еле сдержался, чтоб не заорать от радости, и ели-ели спокойно произнес:

       - Ну ты даешь, мам… Мне уроки делать надо…

       - Да ладно, рассказываешь мне, – продолжая хохотать, ответила Александра, – что я, не знаю, что сразу же сейчас мотанёшь в свой ерик. – Но вдруг, перестав смеяться, она уже серьезно произнесла:

       - Что, думаешь, я не знаю, что ты куришь?... Знаю, конечно… Смотри, сынок, дело твое, тебе жить. Ты уже взрослый, и прекрасно понимаешь, что это плохая привычка во всех смыслах. Ладно, езжай, мне документами заниматься надо.

       Какое-то время Александра, делая отчет, периодически смеялась, вспоминая свою шутку над сыном. Каждый раз, когда её память рисовала испуганное лицо Сергея, веселый смех сотрясал стены кабинета. Но в какой-то момент она вдруг стала серьезной, и мысль, которая все это время пряталась за смехом, четко и ясно прозвучала в её сознании: «А ведь он что-то точно натворил. Вот жук…»

       Сергей нёсся на мопеде на всех парусах. Рассекая необычайно теплые первоапрельские массы воздуха, которые приятно ласкали его лицо и теребили на голове черные волосы, он думал о том, что пацаны уже, наверное, вовсю режутся в ерике в секу…

                                                    * * *

       Не знаю, что это было: то ли сон, то ли явь. Такое странное состояние то ли души, то ли тела Сергей испытывал лишь несколько раз в жизни. Его трудно описать словами – ты спишь и одновременно бодрствуешь, как-то так, наверное. И вот в этом состоянии он вдруг вспоминает, что давно не звонил своей маме.

       «Блин, – думает он, – ведь сегодня же при мне Катя звонила теще, а я даже и ухом не повел. Вот идиот, а когда же я в последний раз звонил матери?» – И Сергей начинает напряженно вспоминать: с огромной скоростью в его голове пролетают чьи-то лица, ситуации, встречи, диалоги, но телефонного звонка нет.

       «Как, как могло так случиться, что я даже не помню, когда в последний раз звонил ей? – задает он еще один вопрос себе, и чувство какой-то тревоги охватывает его. – Да не может быть, чтоб я даже не помнил этого», – пытается Сергей себя успокоить, но тревога только усиливается.  И тут он понимает, что видит очертания шифоньера, слегка подсвеченного желтой луною. Сергей отрывает голову от подушки и вновь задает себе вопрос: «А когда я все же в последний раз звонил маме?» Вдруг тревога куда-то улетучивается, и легкая тоска откуда-то из глубины начинает подниматься прямо в сердце. И он негромко, сам себе вслух говорит:

       - А мамы-то нет… Мамы нету уже пять лет… 

Оценки читателей:
Рейтинг 0 (Голосов: 0)

Не забывайте, нажав кнопку "Мне нравится" вы приглашаете почитать своё произведение 10-15 друзей из "Одноклассников". Если нажмут кнопку и они, то у вас будет несколько сотен читателей.

19:10
172
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!