Роза Винкель

Роза Винкель

 

בס"ד


Август 1942 года, недалеко от Берлина

Небо — цвета золы, хотя должно быть цвета августа. Солнце — спекшееся, получерное, полукруглое и начищенное, как мои ботинки. Они всегда начищены, потому что — приказ: ботинки должны блестеть! Один хафтлинг спросил: «Но, господин офицер, чем же начищать ботинки?» Господин офицер ответил: «Чем хочешь» и выстрелил тому хафтлингу в голову. Это было давно, но на этом же плацу. Плац у нас свой. Большинство бараков — в середине лагеря, там, где виселица, а у нас свое место для фантомных ароматов домашнего обеда, фантазий о побеге и похожего на раскрошившийся гипс страха. Такой страх обнаружить легко: он виден в воздухе, он забивается в ноздри, он вьется под ногами и над головой. Он белый, заметный, удушливый. И нет, это не госпожа Метелица тряхнула одеялом. В августе снега не бывает. Бывает только страх. Или солнечное затмение. Как сегодня.

Здесь мало цветов. Бараки — коричневые, шинели и кители — серые, продольные полосы на куртке — грязно-синие, трубы — черные и немного ржавые, кирпичи — кирпичные, трава — мертвая, трасса для разнашивания обуви — сатанинская. Хотя я не знаю, какой цвет у Сатана. Должен быть супрематически-угольным, если всё, что я о нем слышал — верно. Тот болезненно-рыжий, в который выкрашены унитазы, я за цвет не считаю.

Еще есть нашитые на продольные полосы треугольники. А вот тут полное разнообразие. Радуга цветов. Буйство фантазии. Цветение воображения. Работа обугленного разума и стерилизованной души. Зеленые — уголовники; голубые — нелегальные эмигранты; лиловые — сектанты, тоже нелегальные; красные — политические, а какой еще цвет может быть у политических, если они коммунисты? Кроме коммунистов, в политических записали членов профсоюзов, масонов и тех, кто нас спасал. Пытался спасти. У них не получилось, поэтому и они, и мы — здесь. У рома и синти — треугольник черный, но в отличие от преступников, которым тоже положен черный, у этих еще нашита буква «Z», то есть Zigeuner.

У меня два треугольника, оба желтые. Могло быть иначе: верхний — желтый, нижний — розовый. Но поскольку, несмотря на уговоры моих адвокатов Венсана де Моро-Джаффери и Сержа Вайля, я на суде сказал правду и ничего, кроме правды, и процесс, за которым следила вся Европа, закончился не приговором, а хрустальным звоном разбитых витрин, то нижний — тоже желтый. В бараке №38 всех интересовало, насколько верны слухи о моих отношениях с Эрнстом и правда ли, что я стрелял в него из ревности. Я отмалчивался. Зачем кому-то это знать, если Эрнст не сделал ничего из того, что обещал? Он не смог ни предотвратить депортацию моей семьи из Ганновера, ни добиться для меня французского гражданства, ни хотя бы восстановить польское. Германское мне не нужно, хотя я родился в Ганновере и прожил в нем пятнадцать из семнадцати лет моей жизни. Под словом «жизнь» я не имею в виду тюрьму и лагерь.

Впрочем, Эрнста я не виню. Уже не виню. На что такое особенное был способен голубоглазо-заурядный второй секретарь германского посольства в Париже? Что он мог сделать? Ничего. Он был никем. Просто понял я это совсем-совсем недавно.

***

С Розой я познакомился на Schuhprüfstrecke — там разнашивают для офицеров обувь. Для меня это было наказанием одноразовым, для Розы — бессрочным. С моими весом и ростом я, пробежав сорокакилометровую трассу в, по счастью, нетесных офицерских сапогах — нетесных, потому что таких маленьких ног, как у меня, у офицеров вермахта не бывает, — просто бы умер. Но Роза, хотя и привык к тому, что те, кому нашивали два желтых треугольника, обычно не доверяли тем, кому нашивали один розовый, меня обнял. Не рукой— это было невозможно, а улыбкой и словами. Он бежал, задыхался, но говорил. И зачем-то рассказал о «Монокле». «Парижском?» — спросил я. — «Нет, берлинском». Это помогло мне пробежать всю трассу и не умереть.

Его так назвали из-за Розы Люксембург. Но Роза, вопреки расчетам и надеждам родителей, хотя и рос в Нойкёльне, вырос не коммунистом, а обычным человеком. Просто немного другим. Любил танцевать в «Пассаже», слушать Марлен Дитрих в «Эльдорадо» и целоваться в «Заубер Флюте» с теми, кто похож на бесполых ангелов. Целовался он только с такими — потому что сторонился тех, кого на берлинском жаргоне называли «штрихюнге». Вот и всё.

В треугольнике лагеря мы встречались еще несколько раз — между кирпичными бараками, грудами кирпичей, вагонетками для подвоза кирпичей, в глиняном карьере кирпичного завода. В карьере обычно работали заключенные с розовым винкелем, но мне тоже пришлось. И каждый раз, когда я видел улыбку, точнее, ее схему, ее чертеж, бледный ее эскиз на бледных губах Розы, я делал всё, чтобы не умереть. В июле в карьере расстреляли двести заключенных, но Роза остался жив. Пока что. И мы по-прежнему иногда встречаемся в треугольнике Инферно.

***

Затмение солнца продолжается. Я стою на плацу Малого лагеря. Это вторая из трех обязательных за день поверок. Офицер в сером кителе не смотрит в обуглившееся небо. Он смотрит на заключенных барака №38, жестикулирует пистолетом и распоряжается чернильным голосом:

— Собраться на платформе. С собой ничего не брать. Отправление через час. Пункт назначения — Польша, Освенцим. Барак привести в порядок! Разойтись! Направо! Быстро! Еще быстрее! Бегом!

Роза сейчас стоит на другом плацу, на такой же обязательной поверке, и я его не вижу. Но я вижу его взгляд. И этим взглядом Роза меня целует — нежно и прощально. Я подчиняюсь приказу, поворачиваюсь направо и бегу к бараку №38 — бегу в последний раз в этом времени, в этом месте. И, как и приказано, не возьму с собой ничего — ни котелка, ни украденного обрывка «Дер Штюрмер» — хотя бумага всегда пригодится, ни припрятанного гвоздя, ни утаенного от взгляда баракфюрера куска бечевки. Почти ничего. Потому что забрать с собой улыбку Розы они мне запретить не могут.


Примечания:

  1. Rosa Winkel (нем.) — розовый треугольник

  2. какой цвет у Сатана — оригинальное название мужского рода — Сатан

  3. Написано на основе двух подлинных историй и под впечатлением от фильма «Склонность» (1997)

  4. Частное солнечное затмение было 12 августа 1942

  5. Лагерь Заксенхаузен имел форму треугольника

  6. К октябрю 1942 всех заключенных Малого лагеря (бараки №37, №38, №39) отправили в Освенцим


 

©לילה מרהיב

 

Оценки читателей:
Рейтинг 0 (Голосов: 0)



Это произведение участвует в конкурсе. Не забывайте ставить "плюсы" и "минусы", писать комментарии. Голосуйте за полюбившихся авторов.

08:10
194
RSS
Ваше произведение принято. Удачи в конкурсе!